Голубая комната
Шрифт:
Теперь он был на их месте, только он лица не прятал. Был ли у него, как и у других, такой взгляд, словно он уже не принадлежит к обществу людей, думая: «За что?»
Он держался хорошо. На допросах у следователя не выглядел загнанным. Он обстоятельно отвечал на вопросы, как хороший ученик, стараясь казаться точным и искренним во всем, — кроме вопроса о письмах. Он был уверен, что если уступит в этом пункте, то увязнет по самые уши.
Декабрьское письмо он получил накануне Нового года, когда смерзшийся снег хрустел под ногами. При встрече знакомые уже поздравляли друг друга:
— С наступающим!
— Счастья тебе в Новом году!
Небо было ясное, воздух — сухой и бодрящий. Ребятишки раскатали ледяную дорожку посреди Новой улицы и катались по очереди. Почтальон молча отдал его почту, которую Тони обычно тут же просматривал.
«Счастливого нам года».
В груди у него защемило сильней, чем раньше. Он почуял в этом послании какую-то непонятную угрозу. Совершенно очевидно, что слова были тщательно подобраны, и он старался их расшифровать. Это «нам» — выдавало ли оно потаенные мысли Андре?
На этот раз письмо он сжег, потому что в Орно почти не было воды, а берега покрылись корочкой льда.
Утром следующего дня они втроем пошли поздравить Анджело. Отец почти все время молчал, избегая смотреть на внучку, и Тони казалось, он знает причину — она напоминала ему о погибших жене и дочери.
Ближе к вечеру они, как и в предыдущие годы, поехали к брату, который не мог оставить гостиницу и кафе.
Рано утром, когда они были одни на кухне, он крепко обнял жену, уткнулся лицом в ее плечо:
— С Новым годом, Жизель.
Почувствовала ли она, что он вложил в эти слова больше страсти, чем обычно? Поняла ли, что он встревожен и не очень верит в счастливый год?
— С Новым годом, Тони.
Она посмотрела на него, улыбаясь, как обычно, уголками губ, поэтому улыбка получилась скорее грустной, чем веселой.
С тех пор как Мариан пошла в школу, они с женой обедали вдвоем. Многие ученики приходили с отдаленных ферм за несколько километров и не могли ходить домой обедать, поэтому учитель устроил столовую, и Мариан, которая просто бредила школой, упросила родителей разрешить ей тоже там обедать.
— Это пройдет. Уверена, что на следующий год она поостынет.
Нелегко было Тони, сидя лицом к лицу с Жизель, скрывать свою тревогу. О чем они говорили? Оба боялись молчания и поэтому начинали разговор на любую тему, обмениваясь ничего не значащими фразами и отчего-то вздрагивая, когда вдруг повисала тишина.
Последнее письмо еще больше все усложнило. Андре почти приказывала ему, одновременно напоминая о том, что она посчитала обещанием. В письме было всего лишь два слова, написанных огромными буквами на всю ширину страницы:
«Теперь ты!»
Он, как всегда, вскрыл конверт прямо на почте, за столом, на котором лежали бланки телеграмм и переводов, ручка со сломанным пером и стояли фиолетовые чернила. Впоследствии он не мог вспомнить, что тогда почувствовал, но, видимо, ему стало нехорошо, потому что господин Бувье участливо спросил его из окошечка:
— Что, Тони, плохие новости?
Потом он рассказывал на суде:
— Я никогда раньше не видел его таким. Он был похож на человека, который прочитал свой смертный приговор. Он посмотрел на меня и ничего не ответил, я не уверен, что он меня вообще видел, а потом выбежал на улицу и даже не закрыл за собой дверь.
К счастью, в тот день он был на машине, нужно было заскочить на несколько ферм. Он ехал, глядя прямо перед собой, позабыв о клиентах, которые его ждали, ехал неизвестно куда, безуспешно стараясь истолковать эти слова как-то положительно, в то же время прекрасно понимая, что обманывает себя.
Андре просто-напросто хотела сказать: «Пришла твоя очередь. Слово за тобой».
— Как подумаю, сколько лет я потеряла по твоей вине!
Она не хотела больше терять время. Теперь, завладев им, она осуществит наконец свою мечту — мечту девочки, девушки, женщины.
Можно ли было поверить в то, что она так долго ждала Тони и ничто не могло отвлечь ее от навязчивой идеи?
Психиатр склонен был поверить. Возможно, ему были известны подобные случаи.
В сущности, она сказала ему следующее, выразив свою мысль в двух коротких словах: «Я сделала все. Теперь ты выполняй свою часть договора».
Иначе… Она почти угрожала. Он же ничего не ответил, когда она произнесла за его спиной:
— Скажи, Тони, если бы я была свободна…
И вот уже два месяца она была свободна, он не хотел знать, каким образом это произошло. Свободна и богата. Теперь всю оставшуюся жизнь она могла располагать собой, не отчитываясь ни перед кем.
— Ты бы тоже освободился?
Он не ответил. Наверняка в глубине души она понимала, что он нарочно не ответил. Да, конечно, тут как раз раздался пронзительно-яростный сигнал локомотива. Андре могла вообразить, что он ответил «да» или просто кивнул, соглашаясь.
«Теперь ты!»
Если отбросить возможность отказа, то какого решения она от него ждала?
Что он разведется? Что пойдет к Жизель и так вот прямо все ей и выложит…
Это было совершенно немыслимо. Он ничего не имел против своей жены. Он знал, почему выбрал именно ее. Он хотел взять в жены не любовницу-фурию, а именно такую женщину — и скромность Жизель вовсе не была ему неприятна, скорей наоборот.
Нельзя провести всю жизнь в постели, в переполненной солнцем комнате, в яростном сплетении обнаженных тел.