Ход кротом
Шрифт:
И только Василий запечалился было, в тон Доктору — как ударил пятый залп! И ударил так, что вылетели даже заклеенные стекла! И воздушной волной сорвало вывеску, и даже кресты Андреевской церкви зашатались.
Мужчины подскочили, давя ругательства: придется теперь латать окна! И доставать стекла, что в охваченной войной стране само по себе приключение — куда там Куперу и Буссенару. Особенно, если доставать стекла приходится сразу всему столичной величины Киеву.
Желтая старая газета упала и развернулась на полу. Васька с напряжением нагнулся и подобрал ее. Семен обернулся,
— А все же, доктор, я прав! Жаба — самый страшный зверь, удушит любого.
Из выбитых окон пошел по полу январский холод, запахло мокрой глиной, и только сейчас Васька понял, как же тут воняло: камфорой, гноем, его, Васькиным, потом. Не успел Семен прибрать со столика свой блокнот, как ударил шестой залп, самую малость послабее. Затем, почти без перерыва, седьмой, и восьмой: Брянская Железнодорожная Бригада перешла на поражение, и далеко-далеко вокруг станций задрожала земля.
Земля дрожала, и подпрыгивала прикроватная тумбочка, так что писал Венька не перьевой ручкой; впрочем, кто бы принес раненым еще и чернила, да и зачем? Чтобы при неловком движении на пол разлили?
Венька писал письмо, не думая пока, кому его доставлять. Правда, ходили смутные слухи, якобы железнодорожников обещались не трогать ни красные, ни белые: только по чугунке получалось подвозить сколько-нибудь весомые объемы снаряжения, да и сами войска.
Вот и сейчас земля подпрыгивала от грохота морских орудий, установленных на многоколесные платформы. Три белых транспортера с двенадцатидюймовками — «Арахна», «Тарантул» и «Ананси» — против Брянской Железнодорожной Бригады с такими же двенадцатидюймовками из арсенальных резервов, только не севастопольских, а кронштадтстких. Имена красных установок ничего решительно Вениамину не сказали, но бывший студент не удивился. Ладно там «Ударный казачий эскадрон Смерти», этих по обе стороны фронта хоть жо… Хоть ложкой жуй. А вот «Варшавский арматурный ударный батальон» — это, черт побери, звучало.
Так что названия бронепоездов — их называли коротко «бе-по» — ничего к творящемуся вокруг хаосу не прибавляли. Тяжелые бепо «Унголианта» и «Шелоб», наверное, в честь очередных комиссаров-интернационалистов, с этими самыми двенадцатидюймовками. С ними бепо непосредственной поддержки «Кирит-Унгол» и «Мораннон», вооруженные как привычными трехдюймовками, так и новомодными ракетами «Сау-два». Наконец, в бригаду входил штурмовой бепо «Мордор» с десантной командой, ужасающей даже бывшего командира слащевских огнеметчиков.
Раненый из этой самой десантуры лежал на соседней койке. От него-то Вениамин и знал все названия. Венька уже в третий раз придерживал круглый стальной шлем от падения на пол, когда тумбочка содрогалась при очередном залпе. Холодный шлем тыкался в левую руку, изрядно мешая сосредоточиться. Венька извел три листка, пока не сообразил, что мешает ему вовсе не шлем.
В самом деле, что писать оставшейся в Крыму девушке?
Вопрос, не спустит ли Татьяна Николаевна его почеркушки в ретирадник сразу, Венька старательно гнал от себя. Но, допустим, что внес во дворец письмо тот самый уральский казак, обещавший
И что?
«Нынче я измерил мир от сине-солнечной высоты Осеннего Бала до красного льда Херсона. Видел блестящих кавалеров на балу — и в тех же телах фобос и деймос, когда первая волна шла на штурм Крюкова. Как могло совершиться перевоплощение? Как мог наш командир, генерал Слащев, душа компании, красавец и умница, жечь на огне пленных? Виной ли тому немецкий кокаинум, щедро выдаваемый в Походе всем желающим, либо нечто иное, черное, подземное, повисшее у нас на плечах, когда проходили мы Херсон?
Иные скажут: мне ли делать замечания Слащеву, когда сам я начальник огнеметчиков, и по моему слову сожгли, наверное, не меньше? Нисколько себя не оправдывая, замечу все же — мы жгли в бою, в нас тоже летели пули. Одна пуля в баллон — и нам такая же страшная огненная гибель, яко же и целям нашим.»
Венька отложил карандаш. Да такое отцу посылать страшно: ведь и мать прочтет. А девушке? Девушке зачем такое знать? Разве не затем пошел Зимний Поход, чтобы отвоевать Россию у большевиков, чтобы этим самым девушкам составить счастье?
Да и кто он такой, чтобы девушке счастье составить? Ни кола, ни двора, и сам чуть жив остался!
На двух койках у двери переговаривались вполголоса; поневоле Венька вслушался.
— … Ехал из дому, под обстрел попал: меньшевики с большевиками сражались. Приехал в Москву — хлеб отобрали, застрелить хотели: говорят, спекулянт. А через день опять же чуть не убили: большевики меньшевиков дули, а я по дороге встрелся.
Захрустела кроватная сетка, потянуло сквозняком от щелей в полу.
— … И теперь вот ехал — два раза под лавку прятался: украинцы с русскими воевали, а мы, братец мой, как раз посередине. Вот и не уберегся. Приеду теперь домой — обязательно себя заявить надо: украинец ли, большевик, или меньшевик. Не заявишь — спалят. А заявишь — пожалуй, в точку не попадешь. Вот и думай…
Второй голос пропищал:
— Тут надо тонкое рассуждение иметь. Ежели по-настоящему рассудить, они все молотят одну скирду. Там без аннекций и тут без аннекций, там о черном народе стараются и тут о нем же. Ну, а только, братец ты мой, черному народу что блохе в печи — куда ни скакни, все жарко.
Новичков у двери положили сравнительно недавно, и были они вовсе не военные: замызганные полушубки, широкоскулые лица, немытые руки, ноги, перед которыми бессильны все ароматы Аравии. Ядреная речь, где знаки препинания заменялись той самой матерью. Венька не вслушивался, чем и как их там ранили. Он и сейчас бы их не слушал, но куда в палате денешься?
Поскрипев стулом, первый вздохнул:
— Или вот бабу взять. Бывало, придешь домой пьяный — она тебя и урядит, и накормит, и спать уложит, и подольстится по своему бабьему закону. Ну и поучишь ее, когда случится. У бабы ведь какой разум может быть? Известное дело — баба вещество текучее… А ну-ка, поучи ее теперь! Сиганет с кем ни на есть — вот тебе и весь сказ. И выходит, братец ты мой, что и баб у мужиков отняли… Чистая аннекция, ей-богу.