Казуаль
Шрифт:
Мавродин стал вертеть в руках казуаль, с любопытством разглядывая ее устройство:
– Откуда сей... верблюд?
– Это казуаль... у археологов попросил, - коротко ответил Авилов и снова предложил: - Вы все-таки посмотрите через линзы на акварель. Авилов помог Мавродину установить линзы под нужным углом, поднес к ним акварель, потом стал двигать ее в стороны.
– Интересно...
– произнес Мавродин с недоумением.
– Любопытный эффект...
– И только?
– хмыкнул Авилов, ожидавший, видимо, более бурной реакции.
– Вы понимаете, как этот прибор раздвигает рамки рисунка...
–
– Мавродин посмотрел на возбужденного Авилова, недоуменно пожал плечами.
– И на этом основании вы пустились в плавание? В голосе был скепсис, явное осуждение.
– А почему бы нет?!
– А как вы все это будете обосновывать?
– Мавродин кивнул в сторону листов, разложенных на столе, диване, даже на полу.
– Может быть, вы собираетесь предложить и членам научного совета воспользоваться этой штукенцией?
Авилов заговорил сердито:
– Да, это путь, пусть необычный, но путь. Это лучше, чем топтаться на месте.
Мавродин не возражал.
– Но откуда в ваших рисунках такая достоверность? Такое точное ощущение эпохи?
У Авилова мелькнула догадка, и он осторожно спросил:
– А что вы видели?
– Видел я интересное... Объемы дворца... Но это же иллюзия, - закончил он.
Эти слова словно подхлестнули Авилова, и он пустился в многословные объяснения, что в искусстве (а архитектура это и искусство и наука) возможны озарения, которые сродни непознанным сторонам человеческого духа.
– Эффект стереоскопичности есть, но... это иллюзия, - признался Леонид Христофорович, а потом, глядя на растерянного друга, добавил: - Просто мы с вами устали... Вы уже третий год не отдыхаете, и вот...
– Желаемое принимаем за действительность?..
– Вадим Сергеевич говорил с раздражением: - Но я ведь действительно вижу! Или это свойство только моих глаз, или... я сошел сума?
– И я вижу, - согласился Мавродин, - но не верю...
– У нас начались галлюцинации? Да? Это же чушь?.. Уже несколько дней я работаю с казуалью. И акварель и гравюра с помощью казуали стали трехмерными? Вы согласны?
– Это иллюзия! С вами спорить не буду. Если... подобное вам помогает в работе - пожалуйста. Но в качестве аргумента, доказательств это никому приводить нельзя.
– Я не боюсь иронии!
– выпалил Авилов.
– Вы же не хотите выглядеть смешным экстрасенсом.
– А может быть, линзы обладают топографическим эффектом?
– распалялся Авилов.
– И при чем здесь экстрасенс?!
– Для того чтобы с помощью ну пусть этих линз получить голографический эффект, нужно, чтобы и рисунок был сделан также с помощью топографической техники... В ней заложена объемность, - терпеливо объяснил Мавродин.
– Видимо, да, - Авилова убедили эти сведения.
– Но если вы соглашаетесь с тем, что некий, пусть с вашей точки зрения, стереоэффект возникает, то, может быть, для другого он возникает в большей степени?.. А-а?
Мавродин умолк. Он явно не мог принимать всерьез доводы Авилова, его беспокоило другое - нервное состояние друга, которого можно разубедить лишь вескими аргументами, и Мавродин предложил:
– Минутку. Я вспомнил. Давайте посмотрим в энциклопедии.
– Мавродин быстро поднялся и,
– Мавродин с шумом захлопнул том, давая понять, что дальнейшие объяснения уже ни к чему.
Авилов присел на подлокотник кресла, скрестил руки; вся его поза выражала несогласие с подобными аргументами коллеги. Он уже привык к тому, что главный инженер, с которым Вадим Сергеевич разработал и осуществил за десятилетия не один проект реставрации памятников зодчества, был человеком трезвым, с четким инженерным мышлением. Хотя Мавродин столько лет работал бок о бок с людьми искусства, но редко поддавался чувству восторга, какое вызывает великое произведение. Он мог восхищаться оригинальностью, смелостью, необычностью инженерных решений, открытий, но главным для Мавродина оставалась рациональная сущность, элементарная подлинность сделанного. И тем не менее Авилову всегда было интересно беседовать с Леонидом Христофоровнчем, ибо его рационализм обострял мысли и чувства, побуждал к поискам, но чаще всего помогал познать реальность, истину.
– Я слышал, один наш именитый писатель, - начал Авилов, - считает: эмоции всех людей не исчезают бесследно, даже когда они иссякают и человек успокаивается... Все вместе эмоции людей образуют как бы огромное биополе планеты... Как вы его объясните или опровергнете?
Мавродин поднял голову и стал слушать внимательно, хотя еще и не понимая, к чему конкретному может привести подобный новый виток рассуждений Вадима Сергеевича.
– И еще, - продолжал Авилов, - не помню уже кто написал. Вещь считается фантастической, но сейчас, после того, что помогла мне увидеть казуаль, я верю и в подобную гипотезу.
– О чем вы, Вадим Сергеевич? Простите, не понял. Какое все это имеет отношение к тому, что нам нужно просто... построить вновь дворец.
Авилов будто и не слышал этой простой отрезвляющей мысли своего коллеги.
– О том, что все ваши слова не пропадают, они как бы консервируются в атмосфере... или в порах растений и до поры до времени могут там сохраняться, пока люди не изобретут что-то волшебно сильное... может быть, какой-то прибор, аппарат, который может вычитывать, Выделять из тысячелетнего скопления слов целые фразы, диалоги, и люди много узнают.
– Это какая-то мистика...
– постарался спокойно скорректировать разговор Мавродин.
– А я говорю о нашей конкретной заботе - строить.
– Ну, знаете... еще недавно... на памяти... одного-двух поколений и генетику, и кибернетику, и психологию считали... мистикой... А космос? Освоение космоса?
– Простите, Вадим, - терпение Мавродина иссякало, - ну при чем тут все эти размышления? Они столь далеки от проектов Радужного дворца, что смешно говорить. Казуаль только отвлекает вас от дела. Все это вы говорите лишь с одной целью - убедить меня в том, что можно увидеть несуществующее... Это иллюзия!