Лестница из терновника. Трилогия
Шрифт:
Ар-Неля нигде нет - ни живым, ни мёртвым.
– Да некуда ж ему деваться!
– восклицает Дин-Ли, разводя руками.
– Я, кажется, видел, как он рубился с каким-то типом... Не провалился же он сквозь землю...
– Согласен, - говорит Элсу.
– Ар-Нель - последний, кто сбежал бы из драки. Я тоже не понимаю.
– Львята, - окликает волчица из нашего "эскорта", отбрасывая со лба мокрую чёлку, - наверное, это не имеет значения, но я видела... синих. Посвящённых. Они на нас смотрели.
– Я тоже видела, - задумчиво говорит Кору.
– У въезда на базар, в харчевне,
Элсу взмахивает рукой в досаде. У него почти виноватый вид.
– Что делать синим... следить за нами!
– Анну сжимает кулаки.
– Бэру, преисподняя его поглоти, святой человек, тварь бессердечная! Ар-Нель-то ему зачем?! Я ему нужен!
– А что ты сделаешь за жизнь Ар-Неля, брат?
– спрашивает Эткуру хмуро.
– Много ведь...
– Не знаю, что сделаю за его жизнь, - отвечает Анну и его ноздри бешено раздуваются, - но точно знаю, что сделаю за его смерть. Разнесу Синюю Цитадель в щебень. Убью Дракона. И буду просить тебя коленопреклоненно, брат, чтобы ты запретил синих стражей до скончания века.
– Искать белый парень?
– спрашивает хромая шаоя, присаживаясь на мешки.
– С коса? С прямой меч? С куртка воротник вот так? Да?
Анну поворачивается к ней всем корпусом:
– Да!
– Синий кинуть белый парень поперёк седла, второй - глядеть. Там, - шаоя показывает рукой за шатёр торговца побрякушками.
– И они уехать быстро-быстро, когда тут ещё...
– и сталкивает два кулака.
– Он был жив, ты не заметила?
– спрашивает Анну, кусая губы.
– Зачем синий страж мёртвый тело?
– говорит шаоя и чуть улыбается.
– Львёнок, белый - вернуться. Живой к живой - вернуться.
И Анну порывисто обнимает её - рабыню, еретичку, бывшего врага - крепко и чисто, без тени похоти.
– Что я могу сделать для тебя, сестра?
Шаоя гладит его по щеке.
– Сестра Лотхи-Гро. Взять с собой.
Мы уезжаем за полдень. Нас провожают так же, как в деревне. Мы оставляем в Хундуне своих мёртвых.
Лотхи-Гро и девчонка с распоротым боком по имени Нодди едут с нами. Хинки-Кью и худенькая тихая девочка-шаоя, ещё не оправившаяся от раны и метаморфозы, остаются здесь. Они достались тем, кому было бы никогда не собрать тысячу или полторы золотых на покупку рабыни-военного трофея - сыну ткача и земледельцу, который торговал мукой и воевал вместе с нами. Сын ткача пытается объяснить девочке-шаоя жестами, насколько она ему нравится и как получат по ушам все, кто попытается встрять; девочка, не знающая языка, поражается и отшатывается - но, увидев его улыбку, тоже робко улыбается. Торговец мукой кутает Хинки-Кью в плащ и приглаживает ей волосы:
– Ничего, дочка, воспитаем твоего волчонка человеком - он и знать не будет, что зверёныш...
– и девчонка рыдает, вцепившись в рубаху у него на груди.
Торговец верблюдами считает монеты, качая головой:
– Пропал базар... Теперь они из одной мести никому жизни не дадут.
Оружейник, выбирая клинок для Лотхи-Гро, приговаривает:
– Нет уж, хватит. Попили крови-то... Ничего, с нами - Львята, мы за Львят... мы им покажем за настоящих Львят, как в нашей деревне поросят обрезают...
Верблюд смотрит на меня с отвращением и ложится. Анну наблюдает, как я пытаюсь его седлать, как Ри-Ё меняет седельные сумки. Лицо Анну спокойно, но глаза влажно блестят.
– Как ты думаешь...
– начинаю я, но Анну прерывает:
– Да не знаю я! Понятия не имею! Не спрашивай меня!
– и кричит волкам.
– А ну, шевелитесь! Заночевать тут хотите, что ли...
***
Хенту позволил себе отдышаться только в Данхорете. Чуть-чуть расслабиться и поглазеть - потому что в Данхорет он въехал утром затемно, а до лагеря волков можно было дойти пешком к полудню. Верблюд тоже устал - хороший Хенту попался верблюд, добрая и честная душа - не пытался кусаться или лечь посреди пути, честно держал тот сумасшедший темп, который требовался его господину. Только в городе стал задумываться и заминаться; пожалел Хенту животину.
Тем более, что подвернулось редкое зрелище. Крияна, поганые богоотступники, справляли свой грязный обряд - интересно же.
Крияна, вообще-то, дальше, на юго-востоке. Там, говорят, великие непроходимые леса, страшные звери, дожди, которые льют по полгода - ясное дело, что у аборигенов не все дома. Но общины крияна с давних времён жили на территории Лянчина - и Шаоя, как болтали. Их терпели, во-первых, потому что богоотступники платили Льву Львов за свою жизнь, а во-вторых, потому что они издавна делали самые прекрасные на свете ткани, самые тонкие - с волосок - золотые цепочки и самые лучшие - лёгкие и скорострельные - ружья, стоящие бешеных денег. Но - скрепя сердце, терпели, конечно.
Нет слов, крияна были законченные мрази. Хотя бы потому, что из них выходили самые бессердечные ростовщики и менялы - откуда у богоотступников совесть и жалость? Поэтому время от времени случались тёрки, доходившие иногда и до резни - но твари прижились в Данхорете и в Урахне, и ничем их было оттуда не выкурить. Хенту, родившийся в Данхорете, испытывал смешанные чувства к крияна: с одной стороны, они были ему глубоко противны, с другой - время от времени его терзало порочное любопытство. Хенту подозревал, что половина правоверных лянчинцев чувствовала к крияна что-то похожее.
Так вот, направляясь в трактир, чтобы что-нибудь съесть и покормить верблюда, Хенту увидел наводнившую улицы напротив поганого храма крияна толпу одетых в алое богоотступников - и не стерпел, чтобы не пойти взглянуть. Знал, что там делается. "День Священной Жертвы" у них. А это, кроме прочего, означает, что всем, кого туда занесёт хотя бы взглянуть одним глазком, богоотступники будут предлагать пироги в виде человеческого сердца, начинённые тёмно-красной тягучей патокой.
Не поспоришь, мерзкий обычай. Но - ужасно вкусно и непонятно, как они готовят эту дрянь. То есть, ясно, что кладут мёд и винные ягоды - но, как рабы отца Хенту ни старались испечь нечто в этом роде, почему-то ничего не выходило. Да и в конце концов - нигде в Истоках Завета не сказано, что нельзя есть эту языческую еду. То есть - не грех. От Хенту не убудет.