Марикита
Шрифт:
Глядя на них, Лагардер улыбнулся, но внезапно на его лицо набежала тень: эти две красавицы, ставшие отныне неразлучными подругами, напомнили ему Аврору и донью Крус, наряжавшихся для королевского бала.
Хасинта наклонилась к нему и тихонько спросила:
– А где же мадемуазель де Невер?
На глаза шевалье навернулись слезы.
– С тех пор я ее ни разу не видел, – с болью в голосе прошептал он, – и теперь повсюду ищу.
– Матушка, верно, все еще ждет свою дочь в Байонне, – сказала басконка.
– Несчастная женщина!.. Господи, умоляю тебя,
– С чего ты это взял? Глупости! – рассердилась Мабель. – Поди-ка ты лучше поспи: утро вечера мудренее. Как знать: может завтра будет великий день.
– Погодите, еще одно слово… – попросила Хасинта. – Где мой брат, где Антонио?
– Наверное, он уехал с господином де Шаверни и его спутниками, – тихо ответил Лагардер. – Я ничего о них не знаю.
– Вы не должны отчаиваться, – сказала Хасинта. – Они непременно вернут вам вашу возлюбленную. Я пробуду здесь до завтрашней ночи. Кто знает, может, по возвращении в Байонну, мне придется готовить госпожу принцессу к встрече с дочерью!
Теперь уже Лагардер взял руку Хасинты и нежно поцеловал. Немного спустя он заснул, а женщины всю ночь напролет шепотом поверяли друг другу свои секреты.
XV
ПОБЕДА!
Солнце затопило своим светом горы, и их гигантская тень постепенно отступила в глубь долины. Тысячи незаметных глазу зверьков скользили по ветвям деревьев и шуршали в траве, наполняя воздух шорохами.
В палатке цыгане тянули свои заунывные восточные песни. Лагардер, уже достаточно окрепший, позволял лечить себя и ухаживать за собой лишь потому, что не хотел огорчать милых дам, оспаривавших друг у друга право услужить ему.
Нынче утром он взял в руки свою шпагу. Он извлек ее из ножен и – о небеса! – клинок не показался ему слишком тяжелым. Исполнившись радости, шевалье с любовью начистил свое верное оружие до блеска; вместе с надеждой к нему возвращались и силы, и он уже подумывал о том, как скоро ему представится случай проверить себя в деле.
По извилистой дороге к табору медленно приближался довольно большой – человек в тридцать – отряд. Дозорные уже давно заприметили его и сообщили, что всадники одеты весьма пестро и выглядят подозрительно.
Во главе кавалькады, смеясь и оживленно жестикулируя, ехал Филипп де Гонзага, необычайно довольный тем, что вновь собрал свою шайку: рядом скакал Пейроль, все еще бледный; за ним гарцевал Монтобер, громко беседующий с Таранном; чуть поодаль ехали Носе, фон Бац и Лавалад. Процессию замыкал толстяк Ориоль, хранивший угрюмое молчание. Наверное, он вспоминал сейчас о сладких ночах, проведенных в Пале-Рояле, о пухленькой хохотушке Сидализе, и о сговорчивой, хотя такой жадной до денег прелестнице Нивель… За клевретами следовали солдаты. Это были наемники – отъявленные головорезы, лихие вояки. Принц предпочел их регулярной армии.
– Ни регент, ни Лоу не должны больше интересовать нас, господа, – говорил Филипп Мантуанский. – Мы все равно обменяем нашу бумагу на испанские дублоны, так что чего-чего, а золота
Широкие улыбки осветили физиономии его спутников. Алчность и развращенность вновь обратили их взоры к хозяину. Одному Пейролю было не до смеха: не то, чтобы он был менее алчным и беспринципным, просто сейчас его мысли занимали вовсе не будущие прибыли.
– Лагардер! – произнес он вполголоса.
– Чума его возьми, твоего Лагардера! – вскричал Гонзага. – Стоит мне захотеть – и я натравлю на него тех пятьсот человек, что вот-вот даст мне Филипп!
– Он распугает их, как жалкую стаю воробьев, – прошептал интендант.
– Но мы тоже выступим против него, – вмешался Носе.
Пейроль обернулся и смерил его с головы до ног презрительным взглядом:
– Да мы только и делаем, что выступаем против! А толку чуть. Многие уже мертвы…
– Черт побери! – зарычал принц, взбешенный настойчивостью фактотума, который несколько подпортил впечатление от увлекательной речи самого Гонзага. – Ты что, струсил? Если так, то мне понятно, почему тебе не удалось задержать даже женщин.
– Лагардера не останавливают мечи, женщин – прочные каменные стены, монсеньор! Нет, вы как хотите, а я успокоюсь лишь тогда, когда своими собственными глазами увижу свежую могилу нашего бравого шевалье.
– Увидишь, не беспокойся, – буркнул Филипп Мантуанский. – Может, ты сам его туда и уложишь – для твоего же спокойствия. А что до прочных стен, то я прикажу посадить мадемуазель де Невер на цепь, и приковать ее к железному поясу, который ты станешь носить, не снимая. Пейроль усмехнулся:
– Прежде чем уложить Лагардера в гроб, его надо убить, прежде чем приковать голубку цепью, ее надо поймать. А этого не случится ни сегодня, ни завтра… быть может, этого не случится никогда, монсеньор!
Гонзага в ярости смял кружевное жабо. Клевреты молчали. Проклятый Пейроль своими нравоучениями и своим похоронным тоном сковал льдом бахвальство на устах хозяина. Так что лишь стук лошадиных копыт да грубые шуточки солдат нарушали тишину равнины, по которой ехал отряд всадников.
По той же дороге, только с другой стороны, к цыганскому табору приближалась еще одна группа. В ней было всего-навсего шесть человек: четверо мужчин и две женщины.
Один из мужчин тоже громко рассуждал вслух и тоже говорил о Лагардере, хотя и не обещал ни службы, ни почестей, ни денег.
– Тысяча чертей! – доносился ворчливый голос нашего старого приятеля Кокардаса. – Куда, черт возьми, мог запропаститься этот паршивец? Почему мы никак не можем его найти? По-моему, его похитили те мерзопакостные цыгане, которые шляются тут по всем дорогам. Небось, усыпили его где-нибудь в укромном уголке своим адским зельем…
– С тобой и впрямь можно было бы сыграть такую шутку: тебе ведь всегда хочется пить, – сказал Амабль.