Морской волк (сборник)
Шрифт:
— О милая! — вскричал я, поднявшись на ноги.
В следующую секунду она была в моих объятиях и судорожно всхлипывала на моем плече. Я смотрел на ее пышные каштановые волосы, озаренные солнцем, и блеск их был для меня дороже всех царских сокровищ. Нагнувшись, я нежно поцеловал их, так нежно, что она и не заметила.
Но затем я опомнился. В сущности, это были лишь слезы облегчения от того, что прошла опасность. Будь я ее отцом или братом, я повел бы себя так же. Кроме того, время и место не подходили для объяснений, и я хотел
— На этот раз припадок настоящий, — сказал я, — вроде того, после которого он ослеп. Сначала он притворялся и этим вызвал припадок.
Мод хотела поправить ему подушку.
— Подождите, — остановил я ее. — Теперь он беспомощен и в нашей власти. Так это должно остаться и впредь. С этого дня в каютах будем жить мы, а Вольф Ларсен переселится на кубрик.
Я подхватил его за плечи и потащил к трапу. По моей просьбе Мод принесла веревку, с помощью которой я и спустил его на кубрик. С большим трудом мы общими усилиями взгромоздили его на койку.
Но это было не все. Я вспомнил про лежавшие в его каюте наручники, которыми он сковывал матросов вместо старинных корабельных кандалов. Когда мы оставили его, он был скован по ногам и рукам. Впервые за много дней я вздохнул свободно. Гора свалилась с моих плеч. Я чувствовал, что этот случай сблизил меня с Мод.
Глава XXXVII
Мы немедленно переселились на борт «Призрака», заняли наши старые каюты и начали стряпать в камбузе. Заключение Вольфа Ларсена пришлось как нельзя кстати: бабье лето быстро кончилось и сменилось дождливой и бурной осенью.
Мы устроились очень удобно, а стрелы с подвешенной к ним фок-мачтой окрыляли нас надеждой на успех.
Теперь, когда мы сковали Вольфа Ларсена, это оказалось совсем ненужным. Как и после первого припадка, теперь наступил полный упадок сил. Мод заметила это, когда под вечер пошла накормить больного. Он выказывал признаки сознания, но, заговорив с ним, она не дождалась ответа. Он лежал на левом боку и, по-видимому, страдал. Беспокойным движением он повернул голову вправо, и, когда его левое ухо отделилось от подушки, к которой было прижато, он сразу услыхал Мод и подозвал ее к себе.
— Знаете ли вы, что оглохли на правое ухо? — спросил я.
— Да, — твердо ответил он, — и не только это. У меня отнялась вся правая сторона. Она словно заснула. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой.
— Опять притворяетесь? — сердито спросил я.
Он покачал головой, и губы его скривились в странной усмешке. Это действительно была кривая усмешка, так как он улыбался только левой стороной лица, в то время как мускулы правой оставались неподвижными.
— Это была последняя забава Волка, — сказал он. — Я парализован и никогда не смогу ходить… О, только та сторона, — добавил он, как будто
— Это случилось не вовремя, — продолжал он. — Я хотел сначала покончить с вами, Горб, и думал, что на это у меня хватит сил.
— Но зачем? — спросил я, охваченный ужасом и любопытством. Опять кривая улыбка исказила его строгие губы.
— О, лишь для того, чтобы жить, чтобы действовать, до конца чувствовать себя б'oльшим куском закваски и сожрать вас! Но умереть так…
Он пожал плечами или, вернее, одним плечом. Подобно улыбке, это движение тоже вышло кривым.
— Но чем вы объясняете это? — спросил я. — Где источник вашей болезни?
— Мозг, — тотчас ответил он. — Этим я обязан проклятым головным болям.
— Это были лишь симптомы, — заметил я.
Он кивнул головой.
— Я не могу понять, в чем дело. Я никогда в жизни не болел. Но с моим мозгом произошло что-то неладное. Рак или какая-то другая опухоль пожирает и разрушает его. Она поражает мои нервные центры, поражает их шаг за шагом. Я уже не вижу, слух и осязание покидают меня; если так пойдет и дальше, я скоро перестану говорить. И таким я буду лежать здесь, беспомощный, но все же живой.
— Когда вы говорите, что вы здесь, вы как будто говорите о своей душе, — заметил я.
— Чепуха! — возразил он. — Это просто показывает, что мои высшие мозговые центры еще не затронуты болезнью. Я не утратил памяти, могу мыслить и рассуждать. Когда кончится и это, меня не станет. Душа!
Он язвительно рассмеялся, потом повернул голову налево, показывая этим, что не желает больше разговаривать.
Мы с Мод снова принялись за работу, подавленные его страшной участью. Это казалось нам возмездием за его жестокости. Нас охватило глубоко торжественное настроение, и мы говорили между собой шепотом.
— Вы могли бы снять наручники, — сказал в этот вечер Вольф Ларсен, когда мы навестили его. — Теперь это не опасно, я паралитик. Мне остается только ждать пролежней.
Он улыбнулся своей кривой улыбкой, и Мод в ужасе отвернулась.
— Вы знаете, что у вас кривая улыбка? — спросил я, зная, что Мод придется ухаживать за ним, и желая избавить ее от неприятного зрелища.
— Тогда я больше не буду улыбаться, — спокойно ответил он. — Это меня не удивляет. Правая щека уже с утра онемела.
— Значит, у меня кривая улыбка? — продолжил он. — Ну, что же! Считайте, что я улыбаюсь внутренне, душой, если хотите. Вообразите, что я и сейчас улыбаюсь.
Несколько минут он лежал спокойно, забавляясь своей странной выдумкой.
Характер его не изменился. Перед нами был все тот же неукротимый, ужасный Вольф Ларсен, но заключенный в жалкую оболочку, некогда столь великолепную. Действовать он не мог, ему оставалось только существовать. Дух его был по-прежнему жив, но тело безнадежно мертво.