(Не)запрещенное цензурой. О Боге, религии, церкви
Шрифт:
В ноябре-декабре 1879 года Толстой пишет статью «Церковь и государство». Она представляет собой квинтэссенцию размышлений писателя о соотношении духовного и государственного в Церкви, является своеобразным итогом его исканий второй половины 70-х годов. Подтверждением тому является близость дневниковых записей этих лет и статьи «Церковь и государство». Разрозненные заметки дневников и записных книжек выстраиваются в систему. Все эти материалы показывают, что конец 1879 года явился определенным законченным этапом в жизни писателя, ознаменовавшим перелом в его мировоззрении. Этим объясняется и долгий перерыв в работе над большим художественным произведением – романом о декабристах, – который Толстой начинал писать в 1873 и 1877 годах, но так и не завершил. Упоминание о большом религиозно-философском сочинении, над которым работает Толстой в этот период, находим в письме С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 21 октября 1879 г. Софья Андреевна сетовала на то, что Лев Николаевич пишет «об Евангелии и о божественном вообще, что очень жаль. Все у него голова болит» (7,
Первые записи, касающиеся учений христианской Церкви, встречаем в дневнике от 22 мая 1878 года. С этого дня Толстой постепенно идет к тому, что Церковь и истинная христианская вера во многом противоречат друг другу, а порой и взаимно исключают друг друга.
Определяя значение веры как силы, дающей направление жизни, как откровение, помогающее понять смысл жизни, Толстой удивляется тому, что появляются люди, готовые совершать страшные преступления только ради того, чтобы заставить остальных принять их форму откровения. «Являются люди, – пишет он в статье “Церковь и государство”, – которые из кожи лезут вон для того, чтобы другие люди пользовались непременно этой, а не той формой откровения (…), проклинают, казнят, убивают всех, кого могут из несогласных. Другие делают то же самое (…). Третьи – то же самое. И так все друг друга проклинают, казнят, убивают, требуя, чтобы все верили, как они. И выходит, что их сотни вер, и все проклинают, казнят, убивают друг друга» (3, с. 69). Возможно, к такому выводу Толстого привела идея о расколе, записанная им в том же 1878 году 22 мая в дневнике: «Раскол (в Церкви) наводит меня сильнее и сильнее на важность мысли о том, что признак истинности церкви есть ее единство (всеобщее единство)…» (3, с. 69).
Далее, углубляя эту идею, Толстой приходит к тому, что предложенные пути спасения различны во всех религиях – для христианина, магометанина, буддиста и язычника и т. д., и если это так, то не значит ли это, что все они «суеверия и предрассудок, и самое разнообразие путей спасения не есть ли доказательство, что все они ложны?» (3, с. 189). Эта мысль записана им где-то между июлем-августом 1878 года. Тогда же он ставит вопрос: «Что есть вера? Людское или божественное?» – и называет ее «божественным, если не божеским», а через год, 30 сентября 1879 года пишет: «Если есть душа, то есть заповеди Божьи». В том же году эти идеи получили более глубокую интерпретацию в статье «Церковь и государство»: «…всякая вера есть обман, и… суеверие. Глядя с общей точки зрения, и я неотразимо пришел к признанию того, что все ветви – обманы людские, но я не могу не остановиться на соображении о том, что сама глупость обмана, очевидность его и вместе с тем то, что все-таки все человечество поддается ему, что это самое показывает, что в основе этого обмана лежит что-то необманчивое» (2, с. 475).
Вероятно, это «необманчивое» и есть душа и заповеди «книги Божья», о которых Толстой писал. Тем не менее желание обратить в свою веру всегда присутствовало в истории Церкви, и ему часто сопутствовало насилие, тогда как человек истинно верующий знает, что «вера есть отношение человека к Богу» и установить это отношение насилием невозможно. Однако в истории были случаи, когда миллионы людей насильно были обращены в ту или иную религию, точнее, им навязывались внешние проявления этой религии – то, что Толстой называл подобием веры, обманом веры. Поэтому расколы в Церкви есть лишь порождение насилия, как считает Толстой. 30 октября 1879 года он писал: «…Лютеранство, кальвинизм, англиканство – все не вера, а форма насилия» (3, с. 196).
В поиске ответов на эти вопросы Толстой обратился к изучению истории христианства. Еще в сентябре 1879 года в записной книжке отмечал: «Церковь, начиная с конца и до III века ряд лжей, жестокостей, обманов. В III веке скрывается что-то высокое. Да что же там есть? Если есть что-нибудь. Посмотрим Евангелие» [4] (3, с. 195). Этим Толстой сам отвечает на свой вопрос. Евангелие как оно есть, без толкования, без объяснения – вот то «высокое», что оставалось в Церкви в первые два века христианства, пока оно не стало государственной религией. В чем же проявилось это извращение с точки зрения Толстого. Прежде всего – в обмане, то есть в изменении или неверной трактовке слова «экклезия». «В языках всех народов слово экклезия означает дом молитвы», – писал Толстой. В то время как «жрецы» Церкви приравнивали это слово к понятию истины. Другого доказательства истинности у «жрецов» не было, а доказательство это было необходимо, так как им «без памяти хотелось учить других своей вере» (2, с. 477). И, во-вторых, чем было вызвано желание учить вере. Самый первый и примитивный ответ следующий: «Попу нужны лепешки и яйца, а архиерею – дворец, кулебяки, и шелковая ряса» (2, с. 477).
4
Противоречия и разногласия, связанные с ролью правопреемников Христа и нормами церковной дисциплины, появившиеся еще в I в. в среде первохристиан, к III в. стали основанием для серьезных конфликтов внутри Церкви и в результате послужили поводом для первых расколов, что впоследствии привело к разделению Церкви на Восточную и Западную.
Но только ли материальная заинтересованность порождает это насилие? Для разрешения этой проблемы Толстой обращается к истокам христианства. Еще у апостола Павла он находит проявление внешнего богопочитания и учительства.
Оставалось уяснить, в какой момент развития христианства Церковь, с точки зрения Толстого, изменила законам Христовым. Вернемся опять к записным книжкам. В записи от 30 октября 1879 года читаем: «Христианство насиловано Константином при разделении Запада и Востока» (2, с. 196). Эта мысль в статье выглядит следующим образом: «…до царя Константина и Никейского собора церковь есть только понятие, со времени же царя Константина и Никейского собора она становится делом, и делом обмана» (2, с. 196). Фактически языческая религиозность была заменена христианской религиозностью, но только по форме. «Одни догматы заменили другие, содержание и поведение римского императора остались прежние: (…) Константин, пресытившись похотной жизнью, предпочел некоторые догматы христианства прежним верованиям» (2, с. 479). Другими словами, помимо учительства и материальной заинтересованности христианство, начиная с III века, соединилось с властью. Об этом в октябре 1879 года писал Толстой: «Вера, пока она вера, не может быть подчинена власти по существу своему… Вера отрицает власть и правительство – войны, казни, грабеж, воровство, а это все сущность правительства. – И потому правительству нельзя не желать насиловать веру» (3, с. 195). С этого времени Церковь как государственный институт была вынуждена прикрыть сущность христианского учения в том виде, в котором оно было принесено Христом. В противном случае Церковь пришла как бы к отрицанию себя, ибо и истинная вера в основе своей противоречит понятию власти, правительства, то есть иерархичности, чинопочитанию, проявлению силы и т. д. Поэтому догматы были выставлены на передний план, Церковь затушевывал дух христианства, заполнила его формами, внешними проявлениями веры, оставляя в тени духовную сторону. Это было необходимо, чтобы сделать возможным сосуществование взаимоисключающих понятий – христианской веры и государства, узаконить последнее с точки зрения религии. «Освещение власти государственной христианством есть кощунство, есть гибель христианства… везде в угоду власти изуродовав все учение христианства, чтобы оно могло ужиться с государством, пытались объяснить святость, законность государства и возможность его быть христианским. В сущности, же слова “христианское государство” есть то же, что слова теплый, горячий лед. Или нет государства, или нет христианства» (2, с. 479).
Чтобы доказать это, Толстой последовательно рассматривает развитие христианства в Риме: от формальной замены внешних форм религии до затушевывания основ веры в Христа. Принятая государством церковь должна была давать свое благословение на все, что делалось этим государством, и она благословляла войны, грабежи, разбои, убийства, казни во имя Христа, который отрицал все эти войны, грабежи и казни. Все же Церковь пыталась сохранить учение, в союзе с государством она рассчитывала упрочить насилием свои позиции, распространить шире свою веру – веру «о смирении, самоотверженности и терпении обид… Учение говорит о смирении, самоотречении, любви, нищете. Но учение проповедуется насилием и злом» (2, с. 481). Такая двойственность создавала проблему, ибо если Церковь отходит от учения, она растеряет учеников, ей перестанут верить, но чтобы оправдать свою связь в властью, она должна всеми способами скрыть истинную сущность учения. «А для этого нужно перенести центр тяжести учения не на сущность учения, а на внешнюю сторону его. И это самое делает иерархия» (2, с. 481).
Отсюда стали возможны расколы, происходившие от несогласия во внешних проявлениях веры и игнорирования причин единения Церкви. Об этом Толстой писал еще в дневниках в 1878 году: «(…) единство это не может быть достигнуто тем, что я, А или Б обратит всех к своему взгляду на веру (…), но только тем, что каждый, встречаясь с несогласными, откидывая в себе причины несогласия, отыскивает в другом те основы, в которых они согласны. Осьмиконечный или четырехконечный крест, пресуществление вина или воспоминание, разве не то же ли самое» (3, с. 69).
Итак, по мнению Толстого, Церковь, соединенная с государством, хотела учить своей вере, потому что истинная вера разоблачала ее «жрецов». Следовательно, правителям необходимо было заменить ее другой верой – государственной. Таким образом, государственная вера становилась насилующей уже сама по себе, так как устраивала гонения на возникающие ереси, отклонения от государственной религии. Гонимые же приверженцы христианства были ближе к истинному учению уже тем, что не обольщались обманом, не поддавались ему со стороны официального духовенства. «Истинны только угнетенные павликиане, донаты, богомилы и т. п. И те не вполне, потому что насилованы», – писал Толстой в октябре 1879 года (3, с. 196). В статье эта же мысль раскрывается более осознано. «Истинная вера везде может быть, только не там, где она явно насилующая, не в государственной вере. Истинная вера может быть во всех так называемых расколах, ересях, но наверное не может быть только там, где она соединилась с государством» (2, с. 481).