Неотмазанные. Они умирали первыми
Шрифт:
— Немцы тоже разные были. Моего отца, к твоему сведению, немецкий военврач спас от смерти. Если не верите, могу рассказать.
— Стефаныч, ну ты у нас прям кладезь мудрости. Ну-ка, выкладывай свою историю.
— Это было, парни, в 41-ом, в начале войны. Предки жили в селе под Ленинградом. Деда, конечно, призвали в Красную Армию. Так и сгинул на фронте, где-то в новгородских лесах его косточки покоятся. Осталась беременная жена с тремя детьми на руках. Народ, спасаясь от фашистов, побросал свои жилища, собрал нехитрый скарб и в Ленинград. Наша семья тоже присоединилась к колонне
— Да, тогда погибло много народу.
— На Пискаревке, считай, полгорода лежит, — отозвался Ромка.
— Как же твои-то выжили?
— Так вот, слухайте дальше, село через пару дней заняла немчура. Сразу навели жесткий порядок. Первым делом «гансы» согнали народ на площадь, где объявили, что немецкая армия пришла с освободительной миссией, так сказать, освободить население от засилья проклятого коммунизма, раздали всем листовки с обращением немецкого командования, назначили старосту и открыли церковь, которая при Советах долгое время была на запоре. У бабки была корова, иначе бы хрен выжили. И вот однажды подъезжает к дому грузовик с солдатами под командованием толсторожего рыжего фельдфебеля и начинают забирать корову.
Бабка в горькие слезы. Как завопит во весь голос: «Что же вы окаянные делаете, сирот, нехристи, на голодную смерть обрекаете!» . А солдаты ноль внимания, не слушают, буренку в кузов упорно продолжают запихивать.
И тут неожиданно подлетает черный «оппель» , останавливается. Вылазит из него молодой высокий офицер с моноклем, подзывает жестом фельдфебеля и по жирной физиономии его с размаху раз перчаткой. Возмущенно кричит на него: «Швайн!…» . Свинья, значит. Говорит, ты, что же у женщины последнюю корову забираешь, не видишь у нее маленькие дети?. Одним словом, распорядился немедленно вернуть коровку обратно.
Потом еще одна история произошла. Та самая, когда моего отца от смерти спасли. Заболел он тяжело. Все крохотное детское тельце болячками покрылось. Температура под сорок. Умирал. Не жилец, видно на этом свете. Последняя надежда, на доктора. Отнесла его бабка в госпиталь к немецкому хирургу. Тот осмотрел моего батю, покачал головой, дал лекарство и сказал ей как мазь приготовить. Велел малыша мазать и порошки давать несколько раз в день. И мой предок, представляете, выкарабкался. Отпустила лихоманка.
— Ничего удивительного. Везде нормальные люди встречаются.
Глава двадцатая
На следующий день неожиданно резко сменилось направление ветра.
В палатку с тяжелыми бачками ввалились, чертыхаясь на чем свет стоит, промерзшие Привалов и Свистунов.
— Когда же тепло-то будет, холод прям собачий! Зуб на зуб не попадает!
— Ветер продирает до самых костей! — пожаловался с румянцем во всю щеку Привалов.
— Хватит гундеть, лучше дровишек подбрось, — сердито оборвал его старший прапорщик Сидоренко.
— Вахам, думаешь, слаще? — высунув нос из спальника, вяло отозвался заспанный рядовой Секирин.
— А им-то что? Коврики расстелят, на коленях помолятся своему аллаху, и похорошеет сразу! — брякнул, потягиваясь и сладко позевывая, проснувшийся, круглолицый как хомяк, прапорщик Филимонов.
— Ну, а тебе, Витек, что мешает? Тоже помолись, только лоб не разбей, тоже мне, умник выискался! — буркнул Стефаныч.
— Не приученс! Пионеры мы! В бога не веримс!
— Вот отсюда и все наши беды! Что безбожники мы!
— Да, народ одичал, грубый стал, злой! Ни в бога, ни в черта не верит!
— Надо же, что натворили, гады! Союз развалили! Россию распродали! Народ обнищал!
— Это все коммунисты виноваты. Постреляли весь цвет нации, всю интеллигенцию извели под корень, да веру у народа отняли. Одних только священников в «гулагах» загубили десятки тысяч. Откуда вере-то быть? — отозвался Эдик Пашутин.
— А с чеченами все намного проще! — откликнулся Стефаныч, поудобнее устраиваясь на нарах.
— Это почему же? — полюбопытствовал Прибылов, держа красные ладони над буржуйкой.
— У них менталитет иной, в отличие от нашего.
— Это еще как?
— А вот так! Соображалка иначе работает. Ты, вот к примеру, что сделаешь, если твоя баба тебе рога наставит. В лучшем случае, обзовешь блядью да пошлешь подальше вместе с ее хахалем.
— А в худшем? — полюбопытствовал контрактник Головко из спальника.
— А в худшем — морду набьешь! А чечен на твоем месте зарежет их обоих, чтобы позор свой смыть кровью.
— Это точно, у джигитов, у них так!
— Им кровищу пустить, что два пальца обоссать! — отозвался Ромка.
— Вот еще, чтобы я из-за всякой шалавы срок мотал и на нарах кантовался! Увольте, сэр! — буркнул возмущенный Головко.
— Вот, видишь, начинаешь рассусоливать, а у него другого просто понятия по этому поводу не может быть. Кинжалом вжик! И точка!
— Знаете, что меня больше всего поражает? Как у них старших и стариков почитают! Позавидуешь!
— А у нас, что не уважают старших?
— У нас уважают? Ну, ты даешь, рассмешил! Ты вот, например, сидишь на завалинке в своей Пристебаловке и семечки лузгаешь, а мимо дед Мазай со своими серыми зайцами, кряхтя, с клюкой ползет. Ты и усом не пошевелишь, чтобы встать, поздоровкаться, о здоровье поинтересоваться и место ему, дряхлому, убогому уступить. Глядишь, еще и пердуном его обзовешь старым.
— Ну, уж скажешь тоже! — фыркнул обиженно Привалов.
— У них же с детства приучают почитать старших и во всем слушаться их.