Невидимые знамена
Шрифт:
Она давно об этом подумывала: всегда слышала, что в лесу без ножа делать нечего, а у самой не имелось даже перочинного! Просить у Нитмайи? Так у той ножи в локоть длиной, для Шуры это целый меч!
– Ну, раз ты хочешь меняться на это, то пусть будет по-твоему, пусть, – подумав, кивнула болотница и снова нырнула в полумрак своего жилища. На этот раз она звенела и шуршала дольше, потом все же появилась. – Вот. Он из болотного металла. Те, кто жили здесь раньше нас, наделали много таких, мы иногда находим их в болоте или их достают хаммы и другие,
Шура осторожно взяла маленькие ножны. Для нее-то в самый раз… Это оказался не совсем нож, скорее, кинжальчик – клинок был обоюдоострым, сужающимся к концу. Весил он изрядно, больше привычных ей ножей. Ножны, похоже, были из той же кожи, что пояс, к ним крепились ремешки.
– Мы носим ножи так… – Куа-Тан показала, как ножны крепятся к запястью. – Не потеряешь, нет, и не уронишь случайно! А что еще у тебя есть?
– Да ничего, – ответила Шура. – Одежда только, но она мне самой нужна!
– Я бы поменялась на твои сапоги, но не найду таких же маленьких, – с сожалением произнесла Куа-Тан.
– А я не могу на них меняться, – честно сказала девочка. – Они не мои, а моего брата.
– Тогда нельзя, да, нельзя менять чужие вещи, – согласилась болотница. – Но у нас была хорошая сделка! Теперь ложись спать, Шур-рой, луна уже высоко! Сюда, сюда…
У стены пристроился низкий широкий лежак – пахло высушенной травой, а покрыт он был всё той же грубой тканью.
– А вы? – спросила девочка, отчаянно зевнув.
– Сегодня хорошая ночь, – широко улыбнулась та. – Сегодня куакки будут петь!
И она ушла, закрыв за собой дверь.
Дом освещали только отблески пламени в очаге, плясали тени на низком потолке. Слышно было, как снаружи возится и плещется Куа-Тан, а потом Шура, начавшая уже дремать под теплым покрывалом, вздрогнула от протяжного дрожащего звука, будто гигантскую струну задели! Издалека послышался ответ, и еще, и еще, и скоро над болотами загремел слитный хор куакки – высокие голоса женщин переливались и дрожали, мужчины гудели низким басом. Девочке казалось, будто она различает слова в этом пении, но она не стала вслушиваться – хватило с нее речки Бормотухи! Закрыв уши ладонями, она заснула, но и во сне продолжала слышать пение куакки над болотами Брогайхи…
8. Воссоединение
Проснувшись, Шура не сразу вспомнила, где находится, потом сообразила. Села, огляделась – дверь в домик была распахнута, снаружи лился солнечный свет, слышались птичьи голоса.
Потянувшись, она села, протерла глаза… замерла. Вместо вчерашней хламиды на ней оказалось что-то вроде рубашки с длинным рукавом, но она не переодевалась, это точно! Может, пока она спала, Куа-Тан… Но нет, Шура бы проснулась!
Она оттянула рукав, присмотрелась – вроде ткань похожа на вчерашнюю,
– Что за чертовщина… – пробормотала она, спуская ноги на пол.
Будто услышав ее слова, в дом вошла Куа-Тан, она что-то несла в плетеной корзине.
– Хорошо ли спалось, Шур-рой? – весело спросила она.
– Отлично, – честно ответила девочка. Под открытым небом она спать так и не привыкла, а тут были стены, потолок и даже кровать, пусть и жесткая! – Только вот… что это такое?
– Это? Это наша одежда, – ответила болотница и уселась у очага. В корзине оказались две большие рыбины, уже выпотрошенные и почищенные. – Мы вяжем ее из травы кьян, что растет в трясине, а она растет, растет…
– Погодите, она что, на мне выросла?! – Шура вскочила, попыталась заглянуть себе за спину. Непонятная одежка плотно облегала тело. – Она же вчера была шире и длиннее!
– Мы так делаем, потому что у всех разные тела, – пожала плечами Куа-Тан. По дому разливался упоительный аромат жареной рыбы. – Трава кьян сама знает, как оплести куакки, чтобы было удобно, да, удобно.
– Но я-то не куакки!
– Значит, траве кьян все равно, на ком расти, – усмехнулась болотница. – Раньше мы не давали людям нашу одежду, но у меня нет ничего другого…
– И она так и будет расти? – подозрительно спросила Шура.
– Пока не станет совсем удобно.
– А снять ее можно? – носить на себе нечто живое было… неприятно.
– Конечно, можно, – кивнула та. – Твоя одежда уже высохла. Но наша лучше, да, лучше! В ней не бывает ни холодно, ни жарко, она не промокает, когда нужно, и ее не приходится чинить, нет, не приходится! И запаха нет, совсем нет, и зверь тебя не выследит…
– Как так? – Шуре стало любопытно. Вон, на Куа-Тан такой же наряд, который она вчера ошибочно приняла за шкуру или чешую, и ничего!
– Будет прореха – трава кьян заделает её, – ответила болотница, – можно порвать одежду пополам, она срастется, да, срастется!
– Здорово… – девочка посмотрела на свое одеяние уже с большим уважением. Не промокает, значит, и не холодно… – Послушайте, а может, поменяемся на что-нибудь?
– Ты же говорила, что у тебя больше ничего нет, говорила! – повернулась к ней Куа-Тан.
– Только вот одежда, – вздохнула Шура, – но вы сказали, она вам ни к чему…
Болотница задумчиво то ли квакнула, то ли булькнула, потом произнесла:
– Я бы взяла вот это, взяла бы, – она указала на Шурину футболку. – В темноте не видно было цвета, а он хороший, хороший! И такой ткани я не видала!
Футболка была самой обыкновенной, под камуфляж, только цвета поярче – мать купила младшему брату, а ему обновка оказалась мала.
– Хорошо, – согласилась Шура.
– Но этого мало, да, мало, – покивала болотница. – Траву кьян трудно добыть, трудно сплести!