Однокурсники
Шрифт:
Но что-то подсказывает мне, что когда-нибудь, когда мы станем старше и многое повидаем на своем веку, нам всем будет очень стыдно, что сегодня мы не поблагодарили Пьюси за отвагу.
*****
— Куда ты направляешься, Гилберт?
— А как по-твоему, Д. Д.? Завтракать, ясное дело.
— Сегодня?
— Ну да, а почему нет?
— Ладно тебе, Гилберт, ты и сам должен знать. Забыл? Ведь сегодня — Йом-Кипур.
— Ну и
— Разве ты не знаешь, что это такое?
— Знаю, День Искупления для евреев, или Судный день.
— Гилберт, ты должен поститься сегодня, — напомнил его сосед. — Ты говоришь так, будто ты — не еврей.
— Вообще-то, Д. Д., я действительно не еврей.
— Ладно, не заливай. Ты такой же еврей, как и я.
— На каких доказательствах строится подобное категорическое утверждение? — шутливым тоном спросил Джейсон.
— Ну, для начала, разве ты не заметил, что в Гарварде евреев всегда селят вместе? Как ты думаешь, почему тебя подселили ко мне?
— Да уж, хотел бы я знать, — сострил Джейсон.
— Гилберт, — упорствовал Д. Д., — ты и в самом деле стоишь на своем и отрицаешь собственную принадлежность к еврейской вере?
— Послушай, я знаю, что мой дед был евреем. Но наша семья принадлежит к местной унитарной церкви.
— Это ничего не значит, — резко возразил Д. Д. — Гитлер, будь он сейчас жив, все равно считал бы тебя евреем.
— Слушай, Дэвид, — невозмутимо ответил Джейсон, — на всякий случай, если ты вдруг не слышал: этот мерзавец уже несколько лет как подох. Кроме того, мы в Америке. Вспомни-ка ту часть из «Билля о правах», где говорится о свободе вероисповедания. Поэтому внук еврея может завтракать даже на Йом-Кипур.
Но Д. Д. и не думал признавать поражение.
— Гилберт, тебе надо почитать очерк Жан-Поля Сартра о национальной самоидентификации евреев. Это поможет тебе решить свою дилемму.
— Если честно, я и не думал, будто у меня есть дилемма.
— Сартр пишет, человек уже еврей, если общество считает его евреем. И это значит, Джейсон, что ты можешь быть блондином, есть бекон на Йом-Кипур, носить одежду преппи, играть в сквош — это ничего не меняет. Общество все равно будет считать тебя евреем.
— Ну, знаешь, друг мой, до сих пор никто, кроме тебя, еще не огорчал меня по этому поводу.
Но тут же про себя Джейсон подумал, что эти слова — не совсем правда. Разве он уже не столкнулся с небольшой «проблемой» со стороны приемной комиссии Йеля?
— Ладно, — сказал Д. Д., завершая разговор, пока Джейсон застегивал свое пальто, — если хочешь и дальше жить как страус — это твое право. Но рано или поздно ты сам все поймешь. — И с издевкой добавил на прощание: — Приятно тебе позавтракать.
— Спасибо, — весело откликнулся Джейсон, — и не забудь за меня помолиться.
*****
Пожилой человек пристально наблюдал за тем, как затихает волнующееся море студентов, которые, затаив дыхание, приготовились слушать его комментарии по поводу принятия Одиссеем решения плыть домой после десяти лет изнуряющих встреч с женщинами, чудовищами и чудовищными женщинами.
Он стоял на сцене театра «Сандерс», единственного подходящего помещения в Гарварде — как по размерам, так и по обстановке, — способного вместить в себя всех желающих посещать лекции профессора Джона X. Финли-младшего, самим Олимпом избранного для того, чтобы донести славу Древней Греции до простых масс Кембриджа. И действительно, профессорское красноречие обладало такой притягательной силой, что многие из числа тех сотен студентов, которые в сентябре пришли на курс классической литературы («Гум-два») как праздные филистеры, к Рождеству превратились в страстных эллинофилов.
Таким образом, в 10 утра по вторникам и четвергам почти четверть всего населения Гарварда собиралась для того, чтобы прослушать лекции этого выдающегося человека об эпической поэзии от Гомера до Мильтона. Для каждого из слушателей нашлось свое любимое место в зале, откуда ему удобнее было созерцать Финли. Эндрю Элиот и Джейсон Гилберт предпочитали сидеть на балконе. Дэнни Росси обычно садился в разных местах, убивая тем самым двух зайцев: таким способом он изучал акустику зала — место проведения основных концертов в Гарварде, где иногда выступал даже Бостонский симфонический оркестр.
Тед Ламброс всегда сидел в первом ряду, дабы не упустить ни единого слова. Он пришел в Гарвард с желанием специализироваться по классическим языкам и литературе, но изыскания Финли лишний раз доказывали, насколько удивительна и роскошна эта область знаний, и это наполняло Теда восторгом и одновременно гордостью за свою нацию.
Сегодня Финли рассуждал на тему, почему Одиссей все же покинул зачарованный остров нимфы Калипсо, не вняв ее страстным мольбам и обещанию даровать ему вечную жизнь.
— Вы только представьте себе… — негромко сказал Финли восхищенным слушателям.
Он замолчал, пока все гадали, что именно надо будет сейчас вообразить.
— Представьте себе, что нашему герою предложена нескончаемая идиллия с прекрасной нимфой, которая навсегда останется юной. А он отвергает все это ради того, чтобы вернуться на несчастный островок, к женщине, которая — Калипсо недвусмысленно напоминает ему об этом — уже находится в том возрасте, когда никакая косметика не помогает. Согласитесь, на редкость заманчивое предложение. Но каков же был ответ Одиссея?