Охотники за умами. ФБР против серийных убийц.
Шрифт:
Например, если оперативной группе отведена комната для заседаний, соберите в ней всех агентов и весь персонал, сложите все папки, и подозреваемый тут же почувствует серьезность ваших намерений. Ещё лучше «украсить» стены сильно увеличенными отпечатками со сделанных скрытой камерой негативов я другими свидетельствами того, насколько широко и официально ведется расследование. Последний мазок — парочка видеомагнитофонов, прокручивающих пленки о вашем подопечном, — и дело в шляпе.
Моя излюбленная деталь — настенные диаграммы, которые показывают, какие сроки в случае вынесения приговора получит каждый из подозреваемых.
Лучшее время для проведения допроса — поздняя ночь или раннее утро. В эти часы люди расслаблены и более уязвимы. К тому же, коль скоро следственная группа работает по ночам, подозреваемый тут же понимает, что дело серьезное и ему придается большое значение. Еще одно преимущество ночных допросов — вашего подопечного никто не видит. Ведь сделка не состоится, если он поймет, что его «засекли».
Залогом успеха любой сделки является правда и обращение к рассудку и здравому смыслу подозреваемого. А «инсценировка» призвана приковать его внимание к ключевым элементам. Если бы мне предстояло вести допрос воображаемого коррумпированного чиновника, я позвонил бы ему поздно вечером и сказал бы что-нибудь вроде этого:
— Сэр, очень важно, чтобы вы сумели поговорить со мной сегодня же ночью. Как раз в этот момент агенты ФБР находятся у ваших дверей, — я не забываю подчеркнуть, что мой подопечный не арестован, но настоятельно рекомендую ему ехать с нашими людьми. Обвинение еще не выдвинуто, поэтому запугивать его не следует.
В конторе я его специально немного мариную. Если видишь, что соперник в футбольном матче готовится нанести решающий удар, полезно воспользоваться тайм-аутом, чтобы сбить у нападающего пыл. Каждый знает, какое впечатление перед важной встречей производит закрытая дверь кабинета.
И вот он переступает порог моей комнаты. Я стараюсь казаться дружелюбным, отзывчивым, понятливым — мол, мужчина с мужчиной всегда договорится. Называю его по имени.
— Хочу, чтобы вы ясно поняли, что вы не арестованы. — И повторяю опять: — В любой момент, как только пожелаете, вы можете уйти. И мои люди отвезут вас домой. Но, полагаю, вам лучше выслушать, что я желаю вам сказать. Быть может, наша встреча окажется в вашей жизни самой важной. Ещё я хочу, чтобы вы знали: нам известна ваша история болезни и поэтому рядом дежурит медицинская сестра. — Это сущая правда. Мы и выбрали его потому, что этот человек уязвим.
И вот начинается обхаживание. Я подчеркиваю, что ФБР понимает, что подопечный — мелкая сошка, что ему недоплачивают за то, что он делает, и что нам нужен совсем другой человек.
— Сами видите, по этому делу мы беседуем с очень многими. Корабль тонет — в этом нет никакого сомнения. Можете пойти с ним на дно, а можете выплыть, ухватившись за спасательный круг. Мы знаем, что вас использовали, вами манипулировали к выгоде других, гораздо более могущественных людей. И от имени государственного прокурора предлагаем вам сделку.
Тут я произвожу отсекающий залп:
— Предлагаю вам это единственный раз. По вашему делу со мной работают двадцать агентов. Мы можем арестовать любого. Как вы думаете, неужели
Если он соглашается — и это действительно идёт ему на пользу, — мы сводим его с прокурором. Но прежде я прошу его в качестве жеста доброй воли сесть за телефон и устроить мне встречу с другими игроками. Нельзя, чтобы он передумал и пошел на попятную. И как только ломается первый, остальные сдаются один за другим.
Эффективность подобного метода, даже если о нём известно заранее, заключается в том, что он выгоден и следователю, и подозреваемому. Он основывается на чистой правде и подстраивается под судьбу, конкретную ситуацию и эмоциональный настрой подопечного. Даже я в качестве гипотетического подозреваемого, прекрасно зная, что инсценировка призвана произвести впечатление, пошел бы на сделку, потому что она представляла бы собой наилучший выход. Стратегия допроса здесь та же, что я разработал для дела Стоунер. И я продолжаю размышлять, что на месте преступника ощутил бы сам.
Потому что у каждого своя ахиллесова пята. Гарри Трэпнелл был вооруженным грабителем и угонщиком самолета. Я беседовал с ним в Марионской федеральной тюрьме, штат Иллинойс, и он, как почти что любой преступник, с которым я имел дело, показался мне смышленым и проницательным. Он был очень самоуверен и похвастался, что мог бы симулировать любое психическое заболевание, так что тюремный врач ему тут же бы поверил. И ещё считал: окажись он на свободе — и ему будет удаваться обходить закон.
— Вам меня не поймать! — утверждал он.
— Ладно, Гарри, — согласился я, — предположим, ты выбрался на волю. Ты достаточно сообразителен, чтобы порвать все связи с семьей. Сам знаешь, иначе шпики тут же сядут тебе на хвост. Но я слышал, что твой отец был боевым офицером в чинах и имел много наград. Ты его уважал и любил, хотел стать таким же, как он. И все твои неурядицы с законом начались, когда он умер.
По выражению его лица я понял, что задел нужную струну.
— Твой отец похоронен на Арлингтонском национальном кладбище. Предположим, я пошлю агентов к могиле на Рождество, на день его рождения и на годовщину смерти. И что тогда?
Трэпнелл помимо своей воли скривился в усмешке.
— Ваша взяла! — признал он.
И снова наитие снизошло на меня, потому что я пытался поставить себя на место преступника, представить, как бы сам себя чувствовал в его шкуре. А опыт подсказывал, что подход можно найти к любому человеку.
Нечто аналогичное можно было бы проделать и со мной — вычислить дату, которая для меня является эмоциональным побудителем.
У моей сестры Арлены была миловидная светловолосая дочь по имени Ким, которая родилась в тот же день, что и я — 18 июня. Поэтому я чувствовал к ней особую привязанность. В шестнадцать лет Ким уснула и не проснулась, и мы так и не выяснили причину ее смерти. Случилось так, что, примиряя нас со светлой грустью воспоминании, моя старшая дочь Эрика — теперь уже студентка колледжа — выросла очень похожей на Ким. Уверен, что, глядя на нее, Арлена постоянно думает об умершей дочери. и представляет, какой бы Ким стала теперь. То же происходит и с моей матерью.