Оперативный псевдоним
Шрифт:
Она толкала руку с распухшим паспортом в окошко, оттуда ее выталкивали обратно.
– Я говорил, не надо затеваться, – вздохнул пожилой мужчина, но на него зашипели сразу несколько домочадцев.
– Что «не надо», сейчас все так делают! – вызверилась неряшливо одетая дама с изможденным лицом неудачницы. – Как Горские уезжали? А Филиновы?
– Дед отстал от жизни, – снисходительно бросил мальчишка Димкиного возраста. – Что им стоит переписать? Кто проверять будет?
– Т-с-с-с, – предостерегла разошедшихся родственников старушка. – Раз дети так
– Если здесь им нет счастья, откуда оно там появится? – буркнул дед и отвернулся.
Между тем борьба у окошечка завершилась победой напористой толстухи.
Паспорт исчез за перегородкой и тут же вернулся обратно. Лапину показалось, что он похудел.
– Давайте заявления! – махнула рукой победительница и сунула в окошко несколько криво написанных бумаг. – Большое вам спасибо. Завтра я могу одна прийти? Очень хорошо, до завтра.
С важным видом она горделиво направилась к выходу, притихшее семейство потянулось за ней. Димкин сверстник счастливо улыбался и подмигивал брату.
Лапин сунулся к окошечку. Там сидела миловидная женщина лет тридцати пяти, и вид у нее был довольно кислый.
– Мне бы выписку о рождении, – чувствуя, как колотится сердце, Лапин протянул свой паспорт, остро ощущая его тоньшину и безынтересность для служащей архива.
– Что, тоже на выезд? – недоброжелательно спросила та.
– Нет... Я детдомовский, родителей ищу, – почему-то виновато пояснил Сергей.
– А-а-а... – помягчела женщина. – Это другое дело... В последнее время никто никого не ищет, все норовят химию навести...
Она взяла паспорт.
– Шестьдесят четвертого года, первого июня?
– Да, – сглотнул Сергей. Он сильно волновался, ему казалось, что в этом неуютном помещении, с доносящимся из хранилища запахом архивной пыли решается его судьба.
– А что я вам скажу? Их фамилию, имя, отчество? Так это в метрике есть... Разве что адрес...
– У меня и метрики нету, – пояснил Лапин. – Может, в детдоме затеряли, может, еще где... Я даже их имен не знаю...
Сочувственно покрутив головой, женщина скрылась за маленькой обшарпанной дверцей. Время тянулось медленно, и он неоднократно смотрел на часы. В комнату зашли две пестро одетые цыганки – молодая и постарше.
Они бойко говорили на своем языке и нетерпеливо толкали Лапина в спину.
Потом появилась симпатичная девушка с бланком официального запроса в руках. Он ждал уже сорок минут. Предчувствие чего-то неприятного вызывало тошноту.
– Эгей, хозяйка! – звонко крикнула молодая цыганка. – Куда пропала?
Люди ждут!
Но прошло еще минут пятнадцать, пока обшарпанная дверь открылась снова. Теперь у миловидной женщины вид был не кислый, а какой-то растерянный.
– Очень странно, – сказала она, возвращая паспорт. – Записи о вашем рождении нет вообще. Ни первого июня, ни первого июля, ни первого мая, ни первого августа. Ни в какой другой месяц и число. Я просмотрела книгу за весь год и вас не нашла.
– И что это значит? – тихо спросил Лапин.
– Не знаю. Я никогда раньше не сталкивалась с такими
– Но я же – вот он! – словно оправдываясь, сказал он и для убедительности ткнул себя в грудь. – Вы же меня видите?
– Вижу. Но официально вы не существуете. Это очень странная история.
Очень странная! – многозначительно повторила женщина.
– Слушай, иди домой, раз такой странный, – старшая цыганка навалилась грудью и оттерла Лапина от окошка. – Дорогая, я ее без роддома родила, никаких документов нет, потому паспорт не дают, что надо делать?
Словно во сне Лапин спустился по наклонным скользким ступеням. Голова казалась пустой, в ушах звенел невидимый камертон. Сейчас он не видел ни улицы, ни прохожих, ни автомобилей. В таком состоянии идти было нельзя, и он, стряхнув снег со скамейки в Лермонтовском сквере, долго сидел на холодных досках, что, по утверждению врачей-урологов, крайне вредно для здоровья. Но, продрогнув, он понемногу пришел в себя. Внимание восстановилось и звон исчез, голова наполнилась роем тревожных обрывочных мыслей, разобраться в которых он не мог, да и не хотел.
Медленным прогулочным шагом Лапин двинулся по Бульварному проспекту.
Снова пошел снег, закружилась поземка. Пораженный внезапной мыслью, он остановился и посмотрел назад. Нет, за ним тянулась отчетливая полоска следов.
Тошнота сменилась чувством голода. Лапин свернул по Богатому, дошел до Маркса и подошел к «Маленькому Парижу». Кафе открывалось в одиннадцать, часы показывали полдвенадцатого, но внутри никого не было, только откуда-то из глубины слышалась нерусская речь. Пройдя на голоса. Лапин обнаружил, что Ашот с Самвелом разгружают "Москвич – пирожок, затаскивая через черный ход коробки, свертки, мешки и распределяя – что в холодильник, что в кладовку, что в подсобку за баром.
– Вам помочь? – предложил он и, не дожидаясь ответа, схватил ящик с коньяком, занес в помещение и по указанию Ашота поставил под стойку бара. Потом перетащил две коробки с пивом. Работа отвлекала, и напряжение отпустило.
– Вон ту гадость возьми, – попросил Самвел, указывая на большую плетеную корзину, в которой что-то шевелилось и шелестело. – Я к ним и прикасаться не хочу.
Сергей откинул мешковину. Корзину наполняли крупные вялые раки.
– Смотри ты! – удивился он. – Я думал, они сейчас не ловятся.
– У нашего шефа все ловится! – засмеялся Ашот. – Про Великана слышал?
Он и тебя поймает, если понадобится...
На вытянутых руках Лапин занес корзину. Самвел попятился.
– Как же ты их готовить будешь?
– Ашот сварит...
– А подавать?
– Тогда же они не живые...
Потом Лапин перенес все остальное, потому что неожиданная подмога полностью нейтрализовала активность персонала, оба парня просто смотрели, как он выполняет их работу. На миг Лапину стало обидно, но он тут же взял себя в руки – в конце концов, они не друзья и не братья, а ему носить тяжести не составляло никакого труда.