Отлученный (сборник)
Шрифт:
– Они меня угробят, а я ничего не сделал. Понимаешь? Ничего не сделал!
– Не думай об этом, - шепнул Ла Скумун.
Он не стал объяснять сразу, из боязни обидеть друга.
– Думать надо о том, что сделал и за что не заплатил. Это помогает. Я тоже думал, что свихнусь, когда получил пятнадцать лет строгого режима за разборку с черномазыми, которых было шестеро против одного, к тому же они первыми вытащили пушки… Да я еще чуть не подох. Так что думаю о Вилланове и прочих, кого я пристрелил. Это мне помогает.
–
– Сначала надо заставить, чтобы о тебе забыли, а потом делать ноги. Это тоже точно. Ни с кем не болтай, выполняй норму и терпи.
В конце концов Ксавье внял доводам и однажды ночью ответил:
– Я постараюсь следовать твоим советам.
Каждый месяц Женевьев приезжала на свидание. Для них это был источник жизни.
– Она тебя очень уважает, - говорил Ксавье, возвращаясь.
В сердце Ла Скумуна это было единственным светлым лучиком. Женевьев жила одна в квартире на Канебьер, с тех пор как Мод наслаждалась идеальной любовью с одним корсиканцем, державшим забегаловку в Марселе, в квартале Опера.
Ла Скумун не обижался. Корсиканец встретился с мэтром Рошем и предложил денег, а также бросить Мод, если скажет Ла Скумун. Через посредство Женевьев Ла Скумун ответил, что денег ему не надо, что он благодарит корсиканца за его предложение и от души желает ему удачи.
Мод была славной девчонкой, вот только не выносила одиночества в постели. Ла Скумун на нее за это не сердился. Единственное, чего он хотел: выбраться из тюрьмы со своим собратом по приключениям. А это было непростым делом.
Однажды ночью Ксавье прижался лбом к прутьям решетки, чтобы быть ближе к Роберто, и тихо шепнул ему на ухо:
– Я видел винтовки в комнатке возле кабинета старшего надзирателя.
Ксавье задержался там на несколько минут, выходя из комнаты для свиданий, и все срисовал.
– В пирамиде, с цепочкой?
– спросил Роберто.
– В пирамиде, но без цепочек. Просто так. Протяни руку и они твои.
Кабинет старшего надзирателя находился за пределами собственно тюрьмы, по ту сторону толстой решетки. На прогулке заключенные проходили вдоль этой решетки, образующей одну из сторон прямоугольника двора.
Во время прогулки решетка никогда не открывалась.
Санчасть тоже находилась по другую сторону решетки.
– Я раз видел, как один парень хлопнулся в обморок, но они не открыли, а дождались, пока остальных убрали со двора.
В кабинете старшего надзирателя была лестница в коридор, ведущий в парадный дворсадик. В конце аллеи находились стена и входная дверь. Последняя дверь.
– Если прорваться туда со стволом, считай, что ты уже на воле, - сказал Ла Скумун.
– Надо рвать отсюда когти, - настаивал Ксавье.
По мере того, как проходили месяцы, люди теряли всякую инициативу. Большая часть заключенных была аморфна. Но теперь во время прогулок Ксавье и Роберто не сводили глаз с решетки.
Они шли локоть к локтю под ритм глухих ударов сотен сабо о цемент, предполагая действовать по интуиции, одним порывом.
Если дверь откроется сразу после любого инцидента, они попытают свой шанс. А пока искали способ спровоцировать открытие этой двери, что помогало мириться с режимом.
* * *
Всякий раз входя в комнату для свиданий, Женевьев останавливала взгляд на брате, потом какбудто искала когото другого. У нее была безумная надежда, что однажды там окажется Робертс Все время говоря и думая о нем, она удивлялась, что Ксавье приходит на свидания один.
– Скажи ему, что я живу совсем одна, - попросила она брата.
– Все лучше, чем общаться с типами вроде нас, - ответил Ксавье.
Он искренне так думал. Ла Скумун не расспрашивал друга о визите Женевьев. Он ждал.
Сначала Ксавье заговорил о политике. Международная обстановка ухудшалась, в мире слышались звуки надвигающейся войны.
– Женевьев говорит, что нам, возможно, удастся завербоваться в армию.
Горе одних часто бывает радостью других. Барабанная дробь, разрешение искупить вину перед обществом кровью на поле боя и - прощайте, неотсиженные годы.
– Это было бы слишком хорошо!
– вздохнул Ла Скумун, однако поверил в такую возможность, коль скоро поверили все в централе.
– Еще она сказала, что живет одна.
– Ну и что? На кой хрен мне это знать?
– пробурчал он.
– Она меня попросила: «Скажи ему, что я живу совсем одна», вот я и выполнил ее просьбу.
– Аа!
– протянул Ла Скумун и больше не разжимал зубов.
Куранты отбивали часы, половины часа и четверти. В сильные морозы их голос становился странным: неподвижным застывшим. Для съежившихся под одеялами зэков ночь казалась бесконечной.
* * *
Объявление войны зажгло в потухших глазах заключенных огонек. Их не могут оставить мариноваться здесь. Молодых надзирателей мобилизовали. Администрация вернула из отставки стариков, желавших доказать, что они стоят иного молокососа.
Жизнь стала адской, однако надежда на то, что «чтонибудь произойдет», поддерживала людей. Ксавье и Робертс больше не выжидали открытия решетки. Поговаривали о всеобщей амнистии, о создании особых частей из заключенных. На случай отступления администрация будет вынуждена открыть двери всех тюрем, чтобы не оставлять противнику здоровых мужчин - вот какие слухи циркулировали по тюрьмам, и надзиратели их подтверждали.