По понятиям Лютого
Шрифт:
Он отрешенно смотрел на творящийся в гостиной… Не знал, как это назвать. Шабаш, светопреставление, наваждение, фиг его знает. Смотрел, пока все не прекратилось, пока с верхней полки не слетела последняя книга и, описав странную траекторию, как попавшая в помещение птица, не забилась под телевизионную полку.
Осторожно протянул руку и поднял валявшийся ближе всех полный сборник репродукций Репина, юбилейное московское издание пятдесят четвертого года. Сборник лежал раскрытый, вверх обложкой. Он перевернул его. Репродукция картины «Арест пропагандиста». Темная убогая хата, бородатый молодой человек с тяжелым взглядом, жандармы,
Только у молодого человека не было бороды. Он гладко выбрит, одет в широкие, по последней моде, брюки с манжетами и белую нейлоновую рубашку. На пальце холодным металлическим светом сияет перстень. Ничего себе пропагандист! Никакой хаты, ничего подобного. Роскошная городская квартира с шелковыми обоями, картинами и телевизором, на заднем плане виднелся столик с крошечной фарфоровой статуэткой. Вместо жандармов – три мента и молодой хлыщ в гражданском. Чемоданчика тоже не было. А была набитая десятирублевиками сумка из тайника в полу, между лагами… Часть общака, один из его тайников.
Рядом второй альбом, тоже раскрытый: «Западноевропейская гравюра XIV–XVII вв.». Казнь Карла Первого Стюарта 30 января 1649 года. Эшафот, плаха, обезглавленный труп в знакомых уже ему брюках с манжетами, кровь вытекает из шеи аккуратными параболами. Крепкий мужчина в немыслимых для тех времен спортивной куртке и кепке держит за волосы отсеченную голову с закатившимися глазами и открытым в мучительной гримасе ртом, демонстрируя ее публике. Все это в немного упрощенном, угловатом, условном отображении, в той манере гравировки, какая существовала во времена Кромвеля и Английской революции. Но голова – его, Студента, голова. Вне сомнений. А мужичок в кепке – Буровой собственной персоной. Очень даже похож…
Наугад схватил третий альбом, всмотрелся в открытую специально для него (теперь это совершенно ясно) страницу.
Владимир Серов «Ходоки у Ленина». В горле булькнул нервный смешок: повезло же… Разумеется, вождя мирового пролетариата на картине не было. Он сам, в костюме-троечке, с перстнем на пальце, сидел, облокотившись на стол, внимательно слушал, что впаривают ему застывшие в почтительных позах «ходоки» – Севан, Мотя Космонавт и Леденец. Только не было ни комнаты в Смольном, ни убранных в белые чехлы кресел. Простой деревенский дом, что-то вроде жилища Мерина в Нахаловке, обычные стулья, табуретки, печь-голландка, на подоконнике – силуэт фарфорового китайца. В качестве подсказки, чтобы совсем уже было ясно, что к чему, за окном открывался вид на поле и озеро. Значит, окраина. Северный поселок. И Северное водохранилище. Или Ростовское море. Или вообще – левый берег Дона, Левбердон…
Да-а-а, картина ясная: предупредили его! Дескать, лягавые с обыском нагрянут и сумку найдут, Буровой против него заговор готовит и скоро грохнет, а жить надо в доме, на окраине, так спокойней.
Значит, надо съезжать отсюда. И чем скорее, тем лучше. Китаец ожил, зазвенел, закивал головой. Да-да-да. В правильном, мол, направлении мыслишь!
«У дьявола есть не только рога, но и чувство юмора», – подумал Студент. Вскрыл тайник в полу, переложил деньги в другой схрон, хитро обустроенный в наружной полутораметровой стене. И ведь верно, место куда более надежное, за двумя рядами кирпичей, переложенных оконной замазкой. Хоть со стетоскопом простукивай,
Прибрался в гостиной, расставил книги по полкам. За окном серел жиденький рассвет. Надпись, прославляющая трудовой народ, находилась на прежнем месте, словно никуда и не исчезала. Логично. Не только рога и чувство юмора, но и чувство меры…
Лег и быстро уснул спокойным сном.
Хотя было довольно рано, дверь открыли почти сразу. На пороге стоял молодой парень – высокий, жилистый, с дерзким взглядом из-под развитых надбровных дуг, выпирающей вперед квадратной челюстью и золотыми зубами. Эти признаки, кроме зубов, конечно, если верить теории Ломброзо, выдавали в нем преступника, склонного к насилию. Хотя одет был прилично и прическа аккуратная – ухоженные удлиненные волосы, ровный пробор… Но общего впечатления это не меняло – отпетый босяк, профессиональный уголовник!
Он с кривой улыбкой рассматривал Лобова, которого выбрали звонить как наиболее безобидного на вид. Так волк может рассматривать сунувшуюся к нему в нору болонку. Конечно, вчера случилась какая-то путаница с фотороботом, но лицо хозяина определенно показалось знакомым. Похоже, они пришли к кому надо.
– Здравствуйте. Несколько минут назад из окон вашего дома раздавались выстрелы и крики о помощи. Вы ничего не слышали?
– Какие еще крики? Ничего не слышал. А ты кто такой?
Но тут сверху и снизу раздался топот, и на лестничную площадку выбежали еще пятеро мужчин, которые, оттолкнув стажёра, втолкнули золотозубого в прихожую.
– Эй, эй, вы чего?! – Прижатый к стене парень перестал улыбаться.
Если Лобов напоминал хозяину болонку, то новые участники событий, несомненно, являлись волкодавами. Тем более – он знал: так оно и есть. Руки капитана Мазура привычно ощупали одежду, пробежали по складкам, по отворотам брюк. Чисто.
– Предлагаю выдать оружие, наркотики, ценности, добытые преступным путем! – привычно произнес Хромов.
– А при чем тут…
– Мы обязаны провести обыск помещения. Документы готовь!
– Подожди, начальник, какой обыск?! Здесь никто не кричал, точно вам говорю. Я один в квартире, у меня все спокойно…
– Документы, – хмуро повторил Хромов. – Вещи из карманов на полочку и руки до горы. Стажёр, сходи за понятыми!
– А ордер на обыск где? – кривится хозяин. – Что искать будете?
– Не умничай, Студент, – жестко сказал Хромов. – Ты же ученый, у «хозяина» бывал. Зачем тебе лишние проблемы?
«Ордера нет, значит и уголовного дела нет, и ничего конкретно не ищут, – подумал Студент, доставая из секретера паспорт. – Обычная оперативная разработка, на шармака – авось что-то найдут. Хотят нового Смотрящего прощупать. Только что это за новые рожи? Чего моей ксивой интересуются?»
Рутков списал паспортные данные: Горбань Валентин Иванович, год рождения, прописка, вернул документ, начали обыск. Канюкин и Лобов в гостиной, Хромов с Рутковым в спальне, Мазур – кабинет, Пономаренко – кухня. Понятые – две пожилые сестры-соседки, осторожно, с опаской опустили зады на низкие мягкие пуфы в прихожей. Напряженные, важные, как куры на насесте.
…Лобов не представлял, что обыск – такое хлопотное, даже муторное дело. Стоишь на пороге, кажется: ну, квартира, пусть и немаленькая, пусть себе трехкомнатная, ну, за часик справимся. Не дворец и не лабаз какой-нибудь.