Полюбить раздолбая
Шрифт:
Многие девушки и женщины из числа «пустоцветов» уходили в проституцию, в куртизанки, в криминал. Некоторые убивали себя, так как, по их мнению, то была единственная возможность исправить радикально «ошибку» своего появления на свет Божий. И что особенно обидно, всегда в бесплодии винили женщину. А ведь часто именно мужчина не способен дать радость материнства своей жене или подруге.
Сейчас все иначе. Женщины, девушки сознательно не желают иметь детей. Не все, конечно, но таких становится все больше. Бизнес, карьера, собственная особа кажется важнее орущего в надутом памперсе маленького
Многие из приверженцев движения чайлд — фри говорят, что в жизни для них важен один глобальный момент: они хотят тишины. Просто тишины.
Каждый, у кого есть дети, знает по собственному опыту, что дети и тишина вещи несовместимые. Младенец почти все время плачет, смеется, сопит. Фыркает и пускает слюни, если не спит. А если и замокает, то все равно шевелится в своей кроватке, и вскоре опять же закричит. Ребенок детсадовского возраста создает вокруг себя облако шума. Швыряется игрушками, дерется с котом, падает и плачет. Встает, идет, снова падает. Грохот, крик отчаяния или радости, когда что — то удается. Например, пройти первые в жизни пять шагов.
Школьник бегает к родителям проверять уроки, просит денег, врубает неприятную современную музыку. К нему ходят такие же шалопаи из его класса и звонят в двери, трезвонят по телефону, зовут диким окриком под окнами. Школьник — источник шума. И взрослый ребенок приносит с собой шум. Он просит денег, требует посидеть уже с его сыном или дочкой, приходит жаловаться на свою жену (мужа) и требует моральной поддержки. Ищет воображаемую жилетку, чтобы в нее поплакаться. Он смотрит в своей комнате футбол или слезливый сериал в женском случае, и все не на маленькой громкости.
Даже умирая, человеку может мешать его ребенок. Он будет шуметь, спорить с врачами, рваться в реанимацию со словами «-Не дайте ему умереть! (Или ей). Он (она) еще не написали завещание!».
Если женщина рожает ребенка, то как правило, шум будет ее спутником до конца дней ее.
Анжела же любила тишину. Но это не мешало ей хотеть ребенка, о чем она не раз сообщала маме:
— Да о чем ты говоришь, мама! Я живу не с мужем. Я живу с бесчувственным чурбаном.
— Не говори так резко о Германе, — мягко попросила мама Анжелы. Девушка пропустила это замечание мимо ушей.
— Вот знаешь, кого он мне напоминает, мама?
— Кого, доченька?
— Робота. Белого и пушистого робота! Знаешь, есть такой фантастический фильм с Уиллом Смитом в главной роли «Я — Робот»? Смотрела?
Лидия Игоревна сделала задумчивое лицо и покрутила головой:
— Нет, не припоминаю такого.
— Так вот там робот был классный такой. Белый и пушистый. Почти как наш Герман.
— Твой Герман, — поправила мама.
— Нет, мама, он и твой тоже! Ты меня надоумила за него замуж выйти. Забыла?
— У тебя своя голова на плечах.
— Ах, вот как теперь все обернулось! Родители, наконец, голову у меня на плечах разглядели!
— Дорогая моя доченька! Не будем препираться. Мы же родные с тобой кровинки. Ну, скажи, чем это Герман на робота, по — твоему, похож?
— Мам! Знаешь, он сухой весь, что ли. Эмоционально пустой. Вот! Даже роботу белому и пушистому из фильма «Я — робот» присущи человеческие эмоции. Страх, гнев, любовь, сострадание. А у меня в реальности — и то все иначе.
— А что, разве это плохо совсем? — удивилась мать. — То, что мужику не ведом страх, говорит о его храбрости.
— А сострадание?! А любовь?! — гаркнула дочка.
— Так Герман же тебя любит. Он даже мне об этом не раз говорил.
— Да странная любовь какая — то выходит, мама. Он все время в своей работе. Он все время думает о бизнесе. Я для него словно зубочистка. Нужна — поковырял ею в зубах, и выкинул. А я не зубочистка. Я — женщина!
— У тебя, кстати, есть зубочистка? А то кусок миндаля в дальнем зубе застрял.
Мама и дочка чаевничали в номере Анжелы. Санаторий, казалось, как будто замер. Тишина в коридорах, на этажах. Лидия Игоревна приехала к дочке с визитом и привезла с собой свежайшего миндального печенья, но кушала его, в основном, сама же. Анжела отведала парочку и сказала себе внутренне: «-Стоп». Что ж, любая диета требует самоограничений.
— Мама! Ну, какие зубочистки! Я тебе о нашем, о женском, а ты…
— Хорошо, дорогая, не нужно зубочистки. Я языком выковыряю остатки орешков. Так почему ты не хочешь быть зубочисткой?! Ой, прости, запуталась с этими Уиллами Смитами, роботами и зубочистками! Я хочу узнать, почему муж тебе кажется таким бесчувственным?
— Я ему неинтересна, мама.
Придет домой, безэмоционально спросит «-Как дела?» и сразу кушать лезет искать в холодильнике. И что я бы ему ответила, или вовсе не ответила — все по боку.
— Вот те раз! А как же ему эмоциональным — то быть, если он день рабочий отпахал и голод его желудок крутит?! Или он — не мужик? Муж пришел домой и хочет кушать. Все здесь нормально, — рассудила мама Анжелы.
— Вот сама же себе, мама, ты и противоречишь! Наш папа, твой муж, то бишь, как притопает домой, так тебя обязательно в щечки чмокнет, по волосам погладит, ласковое слово скажет.
— Ага! — перебила рассуждение дочки женщина. — Только не забудь, что гладит он меня как будто я — кошка. Целует иногда словно жабу. Еще и отплевывается, зараза. А ласковое слово, которое ты упомянул, доченька, все чаще звучит так: «-Что есть пожрать?». То есть тож на тож и выходит. Он — мужик, и на уме у него жрачка после трудового дня!
— Не наговаривай на папу! Он тебе не говорит «-Что у нас есть пожрать».
— Верно. Он нашел более интеллигентный и словесный пассаж. Говорил всегда и говорит: «-Что у нас сегодня приготовлено вкусненького, чтобы бросить в «топку?».