Повести моей жизни. Том 2
Шрифт:
Я осторожно сделал еще шаг, и там пол не прерывался. Я уже думал, что дверь сейчас же захлопнется за мною и я останусь один, замурованный в каменном мешке Третьего отделения в вечном непроглядном мраке, но один из сопровождающих вошел за мною, чиркнул вынутой из кармана спичкой и зажег газовый рожок, ввинченный у стены.
Передо мной осветилась крошечная камера шагов пять в длину и шага три в ширину с низким сводчатым потолком, под которым прямо против двери было окно, начинавшееся лишь на высоте моего роста. За окном зияла черная ночь. Налево сквозь камеру проходила какая-то резная труба, верх которой заворачивался и уходил в коридор. У стены под рожком висела железная окрашенная
Служитель повернул особый крюк у стены, и койка отошла от нее. Он установил ее на двух привинченных стержнях. Откинув от нее железное изголовье, он бросил на него лежавшую тут же тощую подушку. Другой служитель принес наволочку, простыню и полотенце и положил их на серое одеяло, уже лежавшее на койке. Чиновник с ключами на мундире подошел к стене, где было окно, и повернул кран над находящейся под ним белой металлической раковиной. Из крана брызнула вода.
— Вот здесь, — сказал он мне, — вы можете умываться и брать себе воду, когда захотите. Кружка стоит там, на столе. Тут — ватерклозет, — и он указал на большую серую трубу вроде телефонной, выходящую в углу из пола и прикрытую железной крышкой. — А вот там, у двери, пуговка, дающая звонок, если понадобится зачем-либо служитель. В девять часов газ обязательно тушится во всех камерах поворотом крана в коридоре, и потому у вас теперь остается только полчаса, чтоб убрать постель и лечь. Если успеете раньше, затушите сами свой кран посредством этого винта.
И он показал винт.
Затем все удалились. Толстая, сплошь окованная железом дверь тяжело затворилась за ними. Громыхнули замки, и я остался один.
«Где же я нахожусь? Что это за огромная тюрьма в несколько сот или даже несколько тысяч одиночных камер, о которой никогда не слыхал ни я и никто из моих знакомых? Что это за странные мундиры с ключами? Что это за люди?»
На все мысли, толпившиеся у меня в голове, я не мог дать себе никакого ответа. Я поскорее надел наволочку и простыню на постель и умылся с дороги над раковиной, чтобы абсолютная темнота после девяти часов не застала меня врасплох. Затем я стал прислушиваться.
Была полная тишина кругом. Через каждые десять минут по коридору раздавались неспешные шаги, идущие издали.
Клапанчик, закрывавший снаружи маленькое отверстие в моей двери со вставленным в него стеклом, защищенным с моей стороны проволочной сеткой, тихо отодвигался, и там показывался человеческий глаз, наблюдавший за мною с полминуты. Затем круглое окошечко снова закрывалось клапаном и шаги медленно удалялись.
В коридоре часы пробили девять ударов, и в то же мгновение у меня наступила абсолютная темнота. Я ощупью добрался до своей койки, снял казенное неуклюжее платье и башмаки и лег под одеяло.
«Есть ли у меня здесь поблизости товарищи? — спрашивал я сам себя. — Теперь в темноте меня не видно, послушаю везде».
Я надел ощупью башмаки на босые ноги и приложил ухо к той и другой стене. Ни малейшего шороха! Я приложил ухо к полу. И под ним ничего не слышно! Я постучал пальцем в стену над столом. Нет отклика! Я сел на постель и постучал в другую стену, прижав к ней ухо. Опять ничего!
Я полежал еще с полчаса, но желание войти с кем-нибудь в сношения было так велико, что я не мог удержаться и начал слабо выстукивать ногтем по железному стержню, которым моя койка была крепко приделана к стене:
— Кто вы?
И вдруг, откуда-то из глубины камня послышались едва уловимые ответные звуки-удары, из которых сложилось:
— Щепкин, а вы?
— Морозов.
— Политический?
— Да. А вы?
— Тоже [15] .
Вдруг форточка вделанная в мою дверь, быстро отворилась. Луч света от свечи упал в мою темную камеру, и за ним показалась чья-то тень. Я быстро спрятал руку под одеяло и притворился крепко спящим. Тень смотрела некоторое время и затем спряталась.
15
Влад. Ник. Щепкин — внук великого русского артиста М. С. Щепкина, сын известного общественного деятеля Н. М. Щепкина, друга Шевченко, первого издателя полного собрания сочинений В. Г. Белинского, стихотворений Н. П. Огарёва и др. В. Н. Щепкин был привлечен к «Большому процессу» (193-х) как деятельный участник революционной пропаганды среди крестьян и рабочих. Среди «опасных» вещей у него были найдены сочинения Н. Г. Чернышевского, портрет Лассаля с надписью «Вы — камень, на котором созидается церковь настоящего», и рукописи, «колеблющие основы государственного порядка».
В. Н. Щепкина защищал его отец. Приговорили его к трехмесячному аресту с зачетом предварительного тюремного заключения. После суда занялся научной работой в области политической экономии. Напечатал книгу «Голод в России». Умер в конце 80-х годов XIX в.
Я прекратил дальнейший разговор в этот вечер и скоро заснул довольно крепко после своей бессонной ночи в дороге, так что пробудился только на рассвете и без обычных кошмаров.
Около семи часов утра форточка моей двери вдруг отворилась. Мне просунули оттуда краюху черного хлеба и спросили:
— Желаете кипятку?
— Куда же взять?
— Можно в миску.
И мне показали на жестяную миску на полке над железными плитами, прикованными к стене и заменявшими мне стул и стол.
— А есть у вас книги для чтения? — спросил я.
— Есть.
— А какие?
— Можно дать каталог.
— Дайте, пожалуйста.
Через четверть часа принесли новенькую тетрадку со вписанными в нее книгами, большую часть которых я уже читал ранее, и кроме того, дали и карандаш с лоскутком бумаги, чтоб я вписал нужные мне заглавия. Я записал недавно переведенные тогда романы Брет Гарта, которых еще не читал, и мне обещали их выдать, один или два, на следующее утро, если они не взяты кем-нибудь другим.
В двенадцать часов мне дали обед из плохого супа и тарелки каши с маслом, затем часа в два подошли к моей дверной фортке с каким-то ящиком вроде кружки для сбора пожертвований и спросили, подставляя его:
— Нет ли каких заявлений прокурору?
— Какому прокурору?
— Окружного суда.
— Но где же я сижу?
Предлагавшие ящик служители замялись.
— Мы спросим господина начальника, — сказали они и удалились.
Через полчаса ко мне пришли снова.
— Вы сидите в Доме предварительного заключения в Петербурге.
— Что это за дом? Я до сих пор не слыхал о его существовании.
— Да он только что окончен постройкой и открыт только несколько дней назад. Вы в нем первый из политических, и потому мы еще не знали, что вам можно говорить и чего нельзя. Нам строго запрещено рассказывать вам о чем-нибудь и велено следить за всем, что вы делаете. В особенности не допускать никакого стука в стены.
Служитель многозначительно взглянул на меня. Я сделал вид, что ничего не понимаю.
Затем в шесть часов вечера мне дали в форточку тарелку супа, того же, что был за обедом, и более форточка не отворялась в этот день.