Преступники
Шрифт:
— И каковы результаты?
— Я был на приеме у прокурора области. Он выслушал меня и говорит: восстановить на работе в органах прокуратуры не можем. У нас, мол, должны работать только кристально честные люди! Я ему: тогда надо уволить с работы девяносто девять процентов прокуроров, потому что они ведь не святые, а просто смертные люди… На облпрокурора все мои доводы не произвели никакого впечатления. Он стал ссылаться на „Положение о поощрениях и дисциплинарной ответственности прокуроров и следователей органов прокуратуры СССР“… Вы его знаете?
— Естественно, — кивнул Чикуров.
— И все же я хочу
— Совершенно верно, — подтвердил следователь, несколько удивленный осведомленностью журналиста.
— А того самого помощника прокурора уволили через два года после его проступка! — поднял палец Мелковский. — Я напоминал об этом прокурору области. Но тот стоит на своем и приводит довод из того же положения, где говорится, что в случае совершения работником действий, несовместимых с занимаемой в органах прокуратуры должностью, увольнение его производится независимо от срока свершения этих действий… Мы заспорили. Я спрашиваю: как вы определяете, когда эти действия совместимые, а когда нет? Критерий, так сказать? Например, одно дело совершить преступление с использованием служебного положения, другое — перейти улицу в неположенном месте, поссориться с соседом или нагрубить теще… Да мало ли что случается! Он мне опять: ездил, мол, без доверенности. И снова про кристальную честность… Так мы ни к чему и не пришли… Но, скажу я вам, какое-то каучуковое положение… Выходит, можно увольнять любого по пустяку? Причем и за давние грехи?
Чикуров подумал о том, что Мелковский затронул действительно спорный вопрос. И в чем-то был прав. Об этом Игорь Андреевич говорил как-то с Вербиковым. Они тоже не могли разобраться в тонкостях. Например, сколько максимально времени может продолжаться служебная проверка? Неделю? Месяц? Год? Ведь для следствия существуют сроки, установленные законом, почему же нет такого времени для служебной проверки?..
— Сложно все это, — сказал Игорь Андреевич.
— Я за кристальную честность! — продолжал Мелковский. — Но против ханжества! Вы знаете, Игорь Андреевич, надо же случиться такому совпадению! Буквально сразу после приезда из той области меня пригласили на конференцию нештатных корреспондентов журнала „Социалистическая законность“. Я выступил. Затем другие корреспонденты. И вдруг на трибуну выходит начальник отдела прокуратуры области, в которой я только что был по делу разжалованного помощника райпрокурора… Выступившего спросили: как вы готовите статьи для журнала? Тот, ничтоже сумняшеся, отвечает: анализирую, мол, статистику, факты, затем ищу проблему. Потом еду на место, собираю примеры, пишу статьи, отшлифовываю… Когда все готово, иду докладывать прокурору области. Тот подписывает материал, и мы отсылаем в ваш журнал…
Из зала реплика: „А кто гонорар получает?“ Начальник отдела, не поняв юмора, брякает: „Как кто? Облпрокурор“… Аудитория, естественно, смеется… Я не выдержал, говорю: „Это
Мелковский замолчал, налил себе „Росинки“ и медленно выпил.
— Что же дальше? — поинтересовался Чикуров.
— С тех пор об этой области, а точнее — о том облпрокуроре, я ни слова ни в газетах, ни по радио.
— А надо бы, — заметил Игорь Андреевич. — Фельетон.
— Да, неплохо было бы, — усмехнулся Мелковский. — И не только о том прокуроре. Сейчас и за некоторых министров, и за иных академиков другие ищут проблему, подбирают примеры, пишут… Но, к сожалению, вы ведь не главный редактор, — многозначительно посмотрел он на Игоря Андреевича. — Да, не могу не вспомнить слова Бальзака: „Нравы — это люди, законы — разум страны“… Законы у нас отличные, а вот нравы иной раз…
— Так чем же кончилась история с увольнением? — спросил Чикуров.
— Пока ничем. Но я не теряю надежды. Дойду до генерального прокурора, выступлю в печати…
— Желаю успеха… А теперь чем заняты? — поинтересовался Чикуров.
Рэм Николаевич достал из кармана пиджака бумажник и протянул следователю командировочное удостоверение на бланке солидной московской газеты, в котором говорилось, что Мелковский Р. Н. командируется в Березки для сбора материала о покушении на профессора Баулина.
— Ясно, — сказал Игорь Андреевич, возвращая бумагу журналисту. — Но следствие только-только началось.
— Очень хорошо! — воскликнул Мелковский. — Я смогу показать, как вы день за днем, шаг за шагом идете к истине. Простите, — поправился он, — идете вместе с товарищем Дагуровой… Конечно, об отдельных досадных огрехах упоминать не будем. — Рэм Николаевич скромно улыбнулся, явно давая понять, что под „огрехами“ он подразумевал историю с изъятием туфель у Ростовцева.
Намек Чикурову не понравился. И он сказал:
— Я все же не понимаю, какова цель вашей командировки?
— Написать очерк о творческой работе следователя! Да-да, именно творческой! Ведь это творчество особого рода! Хочу подать материал без всяких штампов, надоевшей банальщины… Может, вы удивлены, почему я захотел писать именно о вас? Отвечу: вас хвалили в Прокуратуре СССР. Еще бы — стопроцентная раскрываемость! И потом, вас недавно наградили орденом…
„Явный подхалимаж“, — подумал Игорь Андреевич. Этого он тоже не любил.
— Вот вы, как я понял, считаете себя человеком в какой-то степени искушенным в нашем деле…
— Конечно, — подхватил Мелковский. — И если вы ознакомите меня с интересными протоколами допросов, затем я поприсутствую на самих допросах, уверяю, будет гвоздевой материал!
— Погодите, — остановил его жестом Чикуров. — А как же тайна следствия?
— А кто собирается нарушать ее? — с обаятельной улыбкой сказал Рэм Николаевич. — Простите, но об этом вы могли бы меня и не предупреждать!
— Нет, это вы простите, — улыбнулся в ответ Чикуров. — Но за разглашение буду нести ответственность я, а не вы… Так что обижайтесь, не обижайтесь…