Прощай, оружие!
Шрифт:
– Ну, как?
– Лучше, – сказал я.
– Он прямо чудо сделал с вашим коленом.
– Сколько это длилось?
– Два с половиной часа.
– Я говорил какие-нибудь глупости?
– Нет, нет, ничего. Не разговаривайте. Лежите спокойно.
Меня тошнило, и Кэтрин оказалась права. Мне было все равно, кто дежурит эту ночь.
В госпитале было теперь еще трое, кроме меня: тощий парень из Джорджии, работник Красного Креста, больной малярией, славный парень из Нью-Йорка, тоже тощий на вид, больной малярией и желтухой, и милейший парень, который вздумал отвинтить колпачок от дистанционной трубки австрийского
Все сестры очень любили Кэтрин Баркли за то, что она без конца готова была дежурить по ночам. Малярики не требовали много забот, а тот, который отвинтил колпачок взрывателя, был с нами в дружбе и звонил ночью только при крайней необходимости, и все свободное от работы время она проводила со мной. Я очень любил ее, и она любила меня. Днем я спал, а когда мы не спали, то писали друг другу записки и пересылали их через Фергюсон. Фергюсон была славная девушка. Я ничего не знал о ней, кроме того, что у нее один брат в пятьдесят второй дивизии, а другой – в Месопотамии и что она очень привязана к Кэтрин Баркли.
– Придете к нам на свадьбу, Ферджи? – спросил я ее как-то.
– Вы никогда не женитесь.
– Женимся.
– Нет, не женитесь.
– Почему?
– Поссоритесь до свадьбы.
– Мы никогда не ссоримся.
– Еще успеете.
– Мы никогда не будем ссориться.
– Значит, умрете. Поссоритесь или умрете. Так всегда бывает. И никто не женится.
Я протянул к ней руку.
– Не трогайте меня, – сказала она. – Я и не думаю плакать. Может быть, у вас все обойдется. Только смотрите, как бы с ней чего-нибудь не случилось. Если что-нибудь с ней случится из-за вас, я вас убью.
– Ничего с ней не случится.
– Ну, так смотрите. Надеюсь, что у вас все обойдется. Сейчас вам хорошо.
– Сейчас нам чудесно.
– Так вот, не ссорьтесь и чтобы с ней ничего не случилось.
– Ладно.
– Смотрите же. Я не желаю, чтоб она осталась с младенцем военного времени на руках.
– Вы славная девушка, Ферджи.
– Ничего не славная. Не подлизывайтесь ко мне. Как ваша нога?
– Прекрасно.
– А голова? – она дотронулась пальцами до моей макушки. Ощущение было такое, как если трогают затекшую ногу.
– Голова меня никогда не беспокоит.
– От такой шишки легко можно было остаться кретином. Совсем не беспокоит?
– Нет.
– Ваше счастье. Записка готова? Я иду вниз.
– Вот, возьмите, – сказал я.
– Вы должны попросить ее, чтоб она на время отказалась от ночных дежурств. Она очень устает.
– Хорошо. Я ее попрошу.
– Я хотела подежурить ночь, но она мне не дает. Другие рады уступить свою очередь. Можете дать ей немного отдохнуть.
– Хорошо.
– Мисс Ван-Кампен уже поговаривает о том, что вы всегда спите до полудня.
– Этого можно было ожидать.
– Хорошо бы вам настоять, чтоб она несколько ночей не дежурила.
– Я бы и сам хотел.
– Вовсе вы бы не хотели. Но если вы ее уговорите, я буду уважать вас.
– Я ее уговорю.
– Что-то не верится.
Она взяла записку и вышла. Я позвонил, и очень скоро вошла мисс Гэйдж.
– Что случилось?
– Я просто хотел поговорить с вами. Как по-вашему, не пора ли
Мисс Гэйдж посмотрела на меня.
– Я ваш друг, – сказала она. – Ни к чему вам так со мной разговаривать.
– Что вы хотите сказать?
– Не прикидывайтесь дурачком. Это все, что вам нужно было?
– Выпейте со мной вермуту.
– Хорошо. Но потом я сразу же уйду. – Она достала бутылку из шкафа и поставила на столик стакан.
– Вы берите стакан, – сказал я. – Я буду пить из бутылки.
– За ваше здоровье! – сказала мисс Гэйдж.
– Что там Ван-Кампен говорила насчет того, что я долго сплю по утрам?
– Просто скрипела на эту тему. Она называет вас «наш привилегированный пациент».
– Ну ее к черту!
– Она не злая, – сказала мисс Гэйдж. – Просто она старая и с причудами. Вы ей сразу не понравились.
– Это верно.
– А мне вы нравитесь. И я вам друг. Помните это.
– Вы на редкость славная девушка.
– Бросьте. Я знаю, кто, по-вашему, славный. Как нога?
– Прекрасно.
– Я принесу холодной минеральной воды и полью вам немного. Вероятно, зудит под гипсом. Сегодня жарко.
– Вы славная.
– Сильно зудит?
– Нет. Все очень хорошо.
– Надо поправить мешки с песком. – Она нагнулась. – Я вам друг.
– Я это знаю.
– Нет, вы не знаете. Но когда-нибудь узнаете.
Кэтрин Баркли не дежурила три ночи, но потом она снова пришла. Было так, будто каждый из нас уезжал в долгое путешествие и теперь мы встретились снова.
Глава восемнадцатая
Нам чудесно жилось в то лето. Когда мне разрешили вставать, мы стали ездить в парк на прогулку. Я помню коляску, медленно переступающую лошадь, спину кучера впереди и его лакированный цилиндр, и Кэтрин Баркли рядом со мной на сиденье. Если наши руки соприкасались, хотя бы краешком ее рука касалась моей, это нас волновало. Позднее, когда я уже мог передвигаться на костылях, мы ходили обедать к Биффи или в «Гран-Италиа» и выбирали столик снаружи, в Galleria. Официанты входили и выходили, и прохожие шли мимо, и на покрытых скатертями столах стояли свечи с абажурами, и вскоре нашим излюбленным местом стал «Гран-Италиа», и Жорж, метрдотель, всегда оставлял нам столик. Он был замечательный метрдотель, и мы предоставляли ему выбирать меню, пока мы сидели, глядя на прохожих, и на тонувшую в сумерках Galleria, и друг на друга. Мы пили сухое белое капри, стоявшее в ведерке со льдом; впрочем, мы перепробовали много других вин: фреза, барбера и сладкие белые вина. Из-за войны в ресторане не было специального официанта для вин, и Жорж смущенно улыбался, когда я спрашивал такие вина, как фреза.
– Что можно сказать о стране, где делают вино, имеющее вкус клубники, – сказал он.
– А чем плохо? – спросила Кэтрин. – Мне даже нравится.
– Попробуйте, леди, если вам угодно, – сказал Жорж. – Но позвольте мне захватить бутылочку марго для tenente.
– Я тоже хочу попробовать, Жорж.
– Сэр, я бы вам не советовал. Оно и вкуса клубники не имеет.
– А вдруг? – сказала Кэтрин. – Это было бы просто замечательно.
– Я сейчас подам его, – сказал Жорж, – и когда желание леди будет удовлетворено, я его уберу.