Прощай, оружие!
Шрифт:
– Может быть, перейду.
– Я бы тоже ничего против не имел. Сколько получает американский капитан, Мак?
– Не знаю точно. Около двухсот пятидесяти долларов, кажется.
– Ах, черт! Чего только не сделаешь на двести пятьдесят долларов. Переходили бы вы скорей в американскую армию, Фред. Может, и меня тогда пристроите.
– Охотно.
– Я умею командовать ротой по-итальянски. Мне ничего не стоит выучиться и по-английски.
– Вы будете генералом, – сказал Симмонс.
– Нет, для генерала я слишком мало знаю. Генерал должен знать чертову
– Слава богу, мне этого и не нужно, – сказал Симмонс.
– Может, еще понадобится. Вот как призовут всех таких лежебок… Ах, черт, хотел бы я, чтобы вы оба попали ко мне во взвод. И Мак тоже. Я бы сделал вас своим вестовым, Мак.
– Вы славный малый, Этторе, – сказал Мак. – Но боюсь, что вы милитарист.
– Я буду полковником еще до окончания войны, – сказал Этторе.
– Если только вас не убьют раньше.
– Не убьют. – Он дотронулся большим и указательным пальцами до звездочек на воротнике. – Видали, что я сделал? Всегда нужно дотронуться до звездочек, когда кто-нибудь говорит о смерти на войне.
– Ну, пошли, Сим, – сказал Саундерс, вставая.
– Поехали.
– До свидания, – сказал я. – Мне тоже пора. – Часы в баре показывали без четверти шесть. – Ciao, Этторе.
– Ciao, Фред, – сказал Этторе. – Это здорово, что вы получите серебряную медаль.
– Не знаю, получу ли.
– Наверняка получите, Фред. Я слышал, что вы наверняка получите ее.
– Ну, до свидания, – сказал я. – Смотрите не попадите в беду, Этторе.
– Не беспокойтесь обо мне. Я не пью и не шляюсь. Я не забулдыга и не бабник. Я знаю, что хорошо и что плохо.
– До свидания, – сказал я. – Я рад, что вас произведут в капитаны.
– Мне не придется ждать производства. Я стану капитаном за боевые заслуги. Вы же знаете. Три звездочки со скрещенными шпагами и короной сверху. Вот это я и есть.
– Всего хорошего.
– Всего хорошего. Когда вы возвращаетесь на фронт?
– Теперь уже скоро.
– Ну, еще увидимся.
– До свидания.
– До свидания. Не хворайте.
Я пошел переулком, откуда через проходной двор можно было выйти к госпиталю. Этторе было двадцать три года. Он вырос у дяди в Сан-Франциско и только что приехал погостить к родителям в Турин, когда объявили войну. У него была сестра, которая вместе с ним воспитывалась у американского дяди и в этом году должна была окончить педагогический колледж. Он был из тех стандартизованных героев, которые на всех нагоняют скуку. Кэтрин его терпеть не могла.
– У нас тоже есть герои, – говорила она, – но знаешь, милый, они обычно гораздо тише.
– Мне он не мешает.
– Мне тоже, но уж очень он тщеславный, и потом, он на меня нагоняет скуку, скуку, скуку.
– Он и на меня нагоняет скуку.
– Ты это для меня говоришь, милый. Но это ни к чему. Можно представить себе его на фронте, и, наверно, он там делает свое дело, но я таких мальчишек не выношу.
– Ну, и не стоит
– Это ты опять для меня говоришь, и я буду стараться, чтоб он мне нравился, но, право же, он противный, противный мальчишка.
– Он сегодня говорил, что будет капитаном.
– Как хорошо! – сказала Кэтрин. – Он, наверно, очень доволен.
– Ты бы хотела, чтоб у меня был чин повыше?
– Нет, милый. Я только хочу, чтобы у тебя был такой чин, чтобы нас пускали в хорошие рестораны.
– Для этого у меня достаточно высокий чин.
– У тебя прекрасный чин. Я вовсе не хочу, чтоб у тебя был более высокий чин. Это могло бы вскружить тебе голову. Ах, милый, я так рада, что ты не тщеславный. Я бы все равно вышла за тебя, даже если б ты был тщеславный, но это так спокойно, когда муж не тщеславный.
Мы тихо разговаривали, сидя на балконе. Луне пора было взойти, но над городом был туман, и она не взошла, и спустя немного времени начало моросить, и мы вошли в комнату. Туман перешел в дождь, и спустя немного дождь полил – очень сильно, и мы слышали, как он барабанит по крыше. Я встал и подошел к двери, чтобы посмотреть, не заливает ли в комнату, но оказалось, что нет, и я оставил дверь открытой.
– Кого ты еще видел? – спросила Кэтрин.
– Мистера и миссис Мейерс.
– Странная они пара.
– Говорят, на родине он сидел в тюрьме. Его выпустили, чтоб он мог умереть на свободе.
– И с тех пор он счастливо живет в Милане?
– Не знаю, счастливо ли.
– Достаточно счастливо после тюрьмы, надо полагать.
– Она собирается сюда с подарками.
– Она привозит великолепные подарки. Ты, конечно, тоже ее милый мальчик?
– А как же.
– Вы все ее милые мальчики, – сказала Кэтрин. – Она особенно любит милых мальчиков. Слышишь – дождь.
– Сильный дождь.
– А ты меня никогда не разлюбишь?
– Нет.
– И это ничего, что дождь?
– Ничего.
– Как хорошо. А то я боюсь дождя.
– Почему?
Меня клонило ко сну. За окном упорно лил дождь.
– Не знаю, милый. Я всегда боялась дождя.
– Я люблю дождь.
– Я люблю гулять под дождем. Но для любви это плохая примета.
– Я тебя всегда буду любить.
– Я тебя буду любить в дождь, и в снег, и в град, и… что еще бывает?
– Не знаю. Мне что-то спать хочется.
– Спи, милый, а я буду любить тебя, что бы ни было.
– Ты в самом деле боишься дождя?
– Когда я с тобой, нет.
– Почему ты боишься?
– Не знаю.
– Скажи.
– Не заставляй меня.
– Скажи.
– Нет.
– Скажи.
– Ну, хорошо. Я боюсь дождя, потому что иногда мне кажется, что я умру в дождь.
– Что ты!
– А иногда мне кажется, что ты умрешь.
– Вот это больше похоже на правду.
– Вовсе нет, милый. Потому что я могу тебя уберечь. Я знаю, что могу. Но себе ничем не поможешь.
– Пожалуйста, перестань. Я сегодня не хочу слушать сумасшедшие шотландские бредни. Нам не так много осталось быть вместе.