Рассказ о любви
Шрифт:
– Все ясно, - сказал он.
– Просто будь я на десять лет старше и сантиметров на тридцать выше, все получилось бы по-другому, - сказал он, но ведь это же глупо - судить человека по росту.
– Но все люди считают, что это разумно.
– А я - не все, - возразил он.
– Я понимаю, тебе это кажется нелепостью, - сказала она.
– Ведь ты чувствуешь себя взрослым и правым и знаешь, что тебе стыдиться нечего. Тебе и вправду нечего стыдиться, Боб, помни об этом. Ты был совершенно честен, и чист, и, надеюсь,
– Да, вы тоже, - подтвердил он.
– Быть может, когда-нибудь люди станут настолько разумны и справедливы, что сумеют точно определять душевный возраст человека и смогут сказать: "Это уже мужчина, хотя его телу всего тринадцать лет", - по какому-то чудесному стечению обстоятельств, по счастью, это мужчина, с чисто мужским сознанием ответственности своего положения в мире и своих обязанностей. Но до тех пор еще далеко, Боб, а пока что, боюсь, нам нельзя не считаться с возрастом и ростом, как принято сейчас в нашем мире.
– Мне это не нравится, - сказал он.
– Быть может, мне тоже не нравится, но ведь ты не хочешь, чтобы тебе стало еще много хуже, чем сейчас? Ведь ты не хочешь, чтобы мы оба стали несчастны? А этого не миновать. Поверь мне, для нас с тобой ничего не придумаешь... необычно уже и то, что мы говорим о нас с тобой.
– Да, мэм.
– Но мы по крайней мере все понимаем друг про друга и понимаем, что правы, и честны, и вели себя достойно, и в том, что мы понимаем друг друга, нет ничего дурного, и ни о чем дурном мы и не помышляли, ведь ничего такого мы себе просто не представляем, правда?
– Да, конечно. Но я ничего не могу с собой поделать.
– Теперь нам надо решить, как быть дальше, - сказала она.
– Пока об этом знаем только мы с тобой. А потом, пожалуй, узнают и другие. Я могу перевестись в другую школу...
– Нет!
– Тогда, может быть, перевести в другую школу тебя?
– Это не нужно, - сказал он.
– Почему?
– Мы переезжаем. Будем теперь жить в Мэдисоне. Переезжаем на следующей неделе.
– Не из-за всего этого, нет?
– Нет-нет, все в порядке. Просто отец получил там место. До Мэдисона всего пятьдесят миль. Когда буду приезжать в город, я смогу вас видеть, правда?
– По-твоему, это разумно?
– Нет, наверно, нет.
Они еще посидели в тишине.
– Когда же это случилось?
– беспомощно спросил Боб.
– Не знаю, - ответила она.
– Этого никто никогда не знает. Уже сколько тысячелетий никто не знает и, по-моему, не узнает никогда. Люди либо любят друг друга, либо нет, и порой любовь возникает между теми, кому не надо бы любить друг друга. Не могу понять себя. Да и ты себя, конечно, тоже.
– Пожалуй, я пойду домой, - сказал он.
– Ты на меня не сердишься, нет?
– Ну что вы, нет, не могу я на вас сердиться.
– И еще одно. Я хочу, чтобы ты запомнил: жизнь
– Хорошо бы.
– Поверь, это правда.
– Вот если бы...
– сказал он.
– Если бы что?
– Если бы вы меня подождали, - выпалил он.
– Десять лет?
– Мне тогда будет двадцать четыре.
– А мне тридцать четыре, и, наверное, я стану совсем другой. Нет, я думаю, это невозможно.
– А вы бы хотели?
– воскликнул он.
– Да, - тихо ответила она.
– Глупо это, и ничего бы из этого не вышло, но я очень, очень бы хотела...
Долго он сидел молча. И наконец сказал:
– Я вас никогда не забуду.
– Ты славно сказал, но этому не бывать, не так устроена жизнь. Ты забудешь.
– Никогда не забуду. Что-нибудь да придумаю, а только никогда вас не забуду, - сказал он.
Она поднялась и пошла вытирать доски.
– Я вам помогу, - сказал он.
– Нет-нет, - поспешно возразила она.
– Уходи, Боб, иди домой, и не надо больше мыть доски после уроков. Я поручу это Элен Стивенс.
Он вышел из школы. Во дворе обернулся напоследок и в окно еще раз увидел мисс Энн Тейлор - она стояла у доски, медленно стирала написанные мелом слова, рука двигалась вверх-вниз, вверх-вниз.
На следующей неделе он уехал из города и не был там шестнадцать лет. Жил он в каких-нибудь пятидесяти милях и все же ни разу не побывал в Гринтауне, но однажды весной, когда было ему уже под тридцать, вместе с женой по пути в Чикаго остановился в Гринтауне на один день.
Он оставил жену в гостинице, а сам пошел бродить по городу и наконец спросил про мисс Энн Тейлор, но сперва никто не мог ее вспомнить, а потом кто-то сказал:
– А, да, та хорошенькая учительница. Она умерла в тридцать шестом, вскоре после твоего отъезда.
Вышла ли она замуж? Нет, помнится, замужем не была.
После полудня он пошел на кладбище и отыскал ее могилу. "Энн Тейлор, родилась в 1910-м, умерла в 1936-м", - было написано на надгробном камне. И он подумал: двадцать шесть лет. Да ведь я теперь старше вас на три года, мисс Тейлор.
Позднее в тот день гринтаунцы видели, как жена Боба Сполдинга шла ему навстречу, шла под вязами и дубами, и все оборачивались и смотрели ей вслед - она шла, и по лицу ее скользили радужные тени; была она точно воплощение лета - дивные персики - среди снежной зимы, точно прохладное молоко к кукурузным хлопьям ранней ранью, в июньский зной. И то был один из считанных дней, когда в природе все в равновесии, точно кленовый лист, что недвижно парит под легкими дуновениями ветерка, один из тех дней, который, по общему мнению, должен бы называться именем жены Боба Сполдинга.