Секундант одиннадцатого
Шрифт:
Старик смешался, выказывая, что слова «сервус» он не знает, хотя и контакт сюрпризом для него не стал. Нервически поправил очки и как бы собрался с силами.
– Ой, Люся обрадуется! – сослался на некое лицо старик.
Алекс похлопал некогда соотечественника по плечу, снисходительно улыбаясь. Казалось, так расшифровывал «сервус», а может, подбадривал почтенный возраст. Старик смотрелся то ли жертвой деменции, то ли недотепой.
– Люся – твоя сиделка? – поинтересовался Алекс.
– Скажете,
– Мы с тобой, дед, не в Житомире. Кстати, ты свою вывеску читал?
– Люся говорила: земляка нужно встретить, – откликнулся старик, будто не расслышав вопроса. Затем, посмотрев по сторонам, озадачился: – А где она?
Люся, дама средних лет и тех же что и у старика кровей, обнаружилась поблизости – то ли сознательно дистанцировалась от старика, то ли занимала свою позицию для обзора. При этом, объявившись в поле зрения, вела себя странно: оттопырив карман плаща, норовила взглянуть вовнутрь, чтобы, наверное, свериться с фотографией (собственно, по этому признаку Алекс ее вычислил). Но, встретившись с Алексом взглядом, бросила это занятие. Робко подошла и, даже не поздоровавшись, пристроилась плечом к плечу к земляку. Тот, должно быть, обретя руководящее начало, преданно посматривал на нее.
Театр непознавательного диалога и странных маневров Алексу по вкусу не пришелся, и с кислой миной он стал разворачиваться на выход. Но тут Люся протараторила: «Стоянка 213, второй этаж. Подъем на лифте. Вас там ждут».
Алекс застыл, будто оценивая услышанное. Должно быть, вникнув в суть, с налетом сарказма спросил: «Иден! (евреи, идиш) Немцы вас хоть не притесняют и в юденполицаи не зовут?» На ответ он, похоже, не рассчитывал, ибо почти сразу устремился к паркингу. Отклика и впрямь не последовало – землячество лишь переглянулось в недоумении.
Между тем, едва он выбрался из скопления люду, как почувствовал на себе точечное внимание – вначале от двоих вполголоса переговаривающихся молодых мужчин, якобы кого-то выглядывающих, а чуть позже и крепыша под пятьдесят с тяжелым подбородком и взглядом; вся троица – пусть не очевидной, но все же близкой к славянской наружности и с потенцией ненавязчиво держать картинку.
Этот раздвинутый дозор в комплекте с клоунами подпольных дел из землячества, как Алекс их окрестил про себя, подсказывал: маскировка Синдикатом кукловода и просвечивание возможного эскорта, то есть двойной игры, весьма продуманы и не лишены изящества.
Тут Алекс похолодел, вспомнив о попытке его перевербовать в родном аэропорту, которая, он не сомневался, далека от исчерпания. И соглядатай, скорее всего, по его следам отправлен.
Ему вдруг захотелось
Сумбур утихомирился, но первое, что зафиксировало его сознание, был указатель… «Паркинг», как Алексу подумалось, бывший то ли знаком свыше, то ли приговором. Впрочем, при любом изводе – принимай как данность, подчиняясь велению судьбы или чужой воле.
Стоянку 213 долго искать не пришлось – обнаружилась напротив лифта, стало быть, подбирали ее с умом и загодя. Да и такой ориентир – как водитель в машине – подтверждение оговоренной встречи.
Тем маркером оказалась женщина неопределенного возраста в диапазоне между тридцати пятью и пятьюдесятью, что свойственно штучным людям, до смертного одра неотразимым. Короткая модная стрижка от дорогого парикмахера, плащ из бутика, крупные брильянты в ушах и на руках. И намека на нетерпенье или скуку, но, похоже, о скором прибытии пассажира ее оповестили.
Легкий кивок в сторону соседнего кресла был воспринят гостем как приглашение забираться в автомобиль, тут же крышка багажного отделения раскрылась. Багаж пристроен и Алекс, приоткрыв дверцу, стеснительно по-английски поздоровался и попросил разрешения составить компанию. Женщина представилась Мариной, назвался и гость, хозяйка предложила перейти на русский. Тронулись.
Последовал расспрос не наигранной вежливости: о полете, самочувствии, настроении, пресловутой ближневосточной герилье. Чуть позже – неожиданный переход к теме литературы: философия Мишеля Уэльбека и… «Турецкая соната», первый роман Алекса, оказалось, Мариной в два присеста прочитанный. Понятное дело, по поручению, но обернувшийся, по ее словам, открытием сюжета, подвигающего то благоговеть, то возмущаться.
Спустя полчаса своей особостью Марина уже просилась в героини романа. Никаких дежурных улыбок, смешков, движений-паразитов, характерных для прозаических особ, прочих ерзаний тела и души, при этом образ по-аристократически благожелателен. Безгранично уверенная в себе, неотразимой внешности, мудрого взора женщина, свою исключительность не акцентирующая между тем. Русский – родной, социальный статус – гражданин мира, поскольку в обиходе немало иностранных слов, недурственно и к месту произносимых, немецких, английских, французских…
Конец ознакомительного фрагмента.