Синие ночи
Шрифт:
Строго говоря, нечего ей было делать в этих гостиницах.
Ни в «Ланкастере», ни в «Ритце», ни в «Плаза Атене» в Париже.
Ни в «Дорчестере» в Лондоне.
Ни в «Сент-Реджисе», ни в «Ридженси», ни даже в «Челси» в Нью-Йорке. (Впрочем, «Челси» из другой оперы. В «Челси» мы как раз останавливались, когда прилетали в Нью-Йорк за свой счет. Там было дешево, в номер ставили детскую кроватку, а по утрам Джон шел через дорогу в «Белую башню» [40] и приносил Кинтане на завтрак гамбургер).
40
Сеть дешевых ресторанов фастфуда — предшественников «Бургер кинга» и «Макдональдса». Пик популярности «Белой башни» приходился на 1950-е — 1960-е годы.
Ни в «Фермонте», ни в «Марке Хопкинсе» в Сан-Франциско.
Ни в «Кахале», ни в «Ройал Гавайан» в Гонолулу. («Куда убегло утро», — спросила она однажды в «Ройал Гавайан», проснувшись по привычному ей калифорнийскому времени и обнаружив за окнами тьму. «Надо же! Мне всего пять, а я уже сама иду к рифам!» — сказала она в другой раз в той же «Ройал Гавайан», сияя от счастья, когда мы втроем, взявшись за руки, брели через бесконечную
Ни в «Амбассадоре», ни в «Дрейке» в Чикаго.
Именно в легендарном «Питейном зале» [41] гостиницы «Амбассадор» в полночь Кинтана впервые попробовала черную икру, о чем мы вскоре горько пожалели, ибо с того вечера она требовала икру в любом ресторане, не считаясь с тем, входило это в наши командировочные расходы или нет. А в «Питейном зале» в полночь Кинтана оказалась, потому что в тот вечер мы взяли ее с собой на Чикагский стадион, где давала концерт группа Chicago [42] , с которой Джон и я практически породнились в процессе работы над сценарием к фильму «Рождение звезды» [43] . Весь концерт, от первой до последней минуты, Кинтана просидела на сцене верхом на усилителе. Звучали песни Does anybody know what time it is и 25 or 6 to 4 [44] . За глаза Кинтана называла исполнителей группы «мальчики».
41
Знаменитый ресторан Pump Room снискал себе славу главного пристанища голливудских звезд, навещавших Чикаго в 1940-е — 1980-е годы.
42
Американская рок-группа, образованная в 1967 году в Чикаго. Известна как одна из первых рок-групп, широко использовавших духовые инструменты.
43
Музыкальный рок-фильм 1976 года (реж. Фрэнк Пирсон), рассказывающий об истории любви начинающей певицы (Барбра Стрейзанд) и стареющего певца (Крис Кристофферсон), чья карьера подходит к закату. Фильм является ремейком одноименного фильма 1937 года с Джанет Гейнор и фильма 1954 года с Джуди Гарленд.
44
«Разве есть те, кто действительно знает, который час?» (1969) и «25 или 6 на 4» (1970) — песни Роберта Лэмма, одного из основателей группы Chicago.
Когда в тот вечер мы с «мальчиками» пытались выехать с Чикагского стадиона, толпа загородила проезд и начала раскачивать машину, что привело Кинтану в неописуемый восторг.
Вернувшись в «Амбассадор», она сообщила, что, пожалуй, не поедет утром к бабушке в Уэст-Хартфорд, а отправится вместе с «мальчиками» в Детройт.
В общем, не очень-то у нас получалось отделять «личную» жизнь от профессиональной деятельности.
В сущности, мы и не пытались этого делать. Если бы не наша профессиональная деятельность, не было бы в жизни Кинтаны всех этих гостиниц. Например, когда ей было пять или шесть, мы взяли ее с собой в Тусон на съемки фильма «Жизнь и времена судьи Роя Бина» [45] . Администрация гостиницы «Хилтон инн», где расположилась вся киногруппа, за исключением звезд, нашла нам няню, чтобы та сидела с Кинтаной, пока мы отсматривали отснятый за день материал. Няня попросила Кинтану взять автограф у Пола Ньюмана. Якобы для сына-калеки. Кинтана взяла автограф, отнесла няне и разрыдалась. То ли от жалости к сыну-калеке, то ли от подозрения, что няня ее обманула. Оператором на картине «Жизнь и времена судьи Роя Бина» был Дик Мор, но Кинтана вела себя так, словно не понимала, что Дик Мор в гостинице «Хилтон инн» и Дик Мор на нашем пляже в Малибу — это одно и то же лицо. На пляже все отдыхали — и она тоже. В «Хилтон инн» все работали — и она тоже. «Работа» представлялась ей самым понятным занятием. Когда ей исполнилось девять, я взяла ее с собой в поездку по восьми городам Америки (Нью-Йорк, Бостон, Вашингтон, Даллас, Хьюстон, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Чикаго), где мне предстояли творческие встречи с читателями. Обычная для издательств практика, приуроченная к выходу очередной книги. В Вашингтоне Кэтрин Грэм [46] спросила у нее: «Тебе понравились достопримечательности нашей столицы?» Вопрос явно озадачил Кинтану. «А тут есть достопримечательности?» — с интересом спросила она, не подозревая, что обычно детей привозят в Вашингтон, чтобы показать им Мемориал Линкольна, а не здание Национального общественного радио или газеты «Вашингтон пост». Больше всего в этой поездке ей понравился Даллас. Меньше всего — Бостон. Бостон, как она выразилась, был «весь белый».
45
Американский комедийный вестерн режиссера Джона Хьюстона с Полом Ньюманом в главной роли. Съемки шли в 1972 году.
46
В 1970-е — 1990-е годы — одна из самых влиятельных женщин Америки, легендарная издательница газеты «Вашингтон пост».
— Ты хочешь сказать, что в Бостоне мало чернокожих? — уточнила мать Сьюзен Трейлор, которой Кинтана по возвращении в Малибу рассказывала о своих впечатлениях.
— Нет, — уверенно сказала Кинтана. — Я хочу сказать, что он нецветной.
В эту поездку она научилась заказывать тройную порцию бараньих отбивных в номер.
В эту поездку она научилась говорить официанту в баре, чтобы безалкогольный коктейль «Ширли Темпл» записали на счет ее номера.
Если машина или интервьюер почему-либо не появлялись в назначенный час, она точно знала, что делать: свериться с расписанием и «позвонить Уэнди» — руководителю рекламной службы издательства «Саймон и Шустер». Она знала, в каких книжных магазинах продажи влияют на листы бестселлеров, а в каких нет, знала имена оптовых покупателей, знала, что такое «гримуборная», знала, чем занимаются литературные агенты. Про литературных агентов она узнала года в четыре, когда меня в очередной раз подвела обещавшая прийти домработница и пришлось взять ее с собой на переговоры в литературное агентство «Уильям Моррис» в Беверли-Хиллз. Я провела инструктаж, объяснив, что от переговоров будет зависеть, сколько мама получит денег, без которых не закажешь тройные порции бараньих отбивных в номер, поэтому важно: а) не перебивать; б) не спрашивать каждую минуту, когда закончится. Инструктаж, как выяснилось, был излишен. Переговоры так ее захватили, что она ни разу не перебила. От воды, когда предложили, не отказалась, самостоятельно справилась с тяжелым хрустальным бокалом, молча и внимательно слушала. Только под конец задала моему агенту вопрос, который, по всей видимости, мучил ее все это время: «Ну а деньги вы маме когда заплатите?»
Когда она вела себя не по возрасту, мы сами-то помнили, сколько ей лет на самом деле?
Коробка с надписью «Всячина» так и лежит у меня в шкафу, разрисованная ее каракулями.
Мне редко доводилось встречать людей, которые считали бы себя хорошими родителями. Для таких мерилом успеха чаще всего служат вещи, определяющие (в первую очередь их собственное) положение в обществе: диплом Стэнфордского университета, Гарвардская бизнес-школа, летняя практика в престижной адвокатской конторе. Те же, кто менее склонен превозносить свои родительские заслуги (иными словами, большинство из нас), с утра до ночи, как четки, перебирают в уме свои неудачи, недосмотры, просчеты и упущения. Само понятие «хороший родитель» претерпело значительные изменения: раньше хорошими называли тех, кому удавалось привить ребенку стремление к самостоятельной (то есть взрослой) жизни, кто помогал сыну или дочери встать на ноги — а затем отпускал. Если сын или дочь изъявляли желание скатиться на своем новеньком велосипеде с самого крутого спуска в округе, им могли для проформы напомнить, что самый крутой спуск в округе оканчивается оживленным перекрестком, но окончательное решение оставалось за ними: так культивировалась самостоятельность. Если сын или дочь затевали что-нибудь заведомо безрассудное, их могли предостеречь, но не отговаривать.
Мое детство пришлось на годы Второй мировой войны, когда в силу обстоятельств дети оказались предоставлены сами себе еще больше, чем в обычное время. Мой отец был офицером финансовой службы корпуса армейской авиации, и в первые годы войны мы с матерью и братом дважды снимались с места и переезжали вслед за ним сначала из форта Льюис в Такоме в Университет Дюка в Дюраме, а затем из Университета Дюка в Дюраме в Петерсон-Филд в Колорадо-Спрингс. Не скажу, что мое детство было тяжелым, но, учитывая тесноту и отсутствие порядка, характерные для жизни вблизи американских военных баз в 1942–1943 годах (результат перемещения огромного количества семей военных), совсем безоблачным я бы его тоже не назвала. В Такоме по газетному объявлению нам удалось снять «гостевой домик», который на поверку оказался всего лишь комнатой, правда, большой и с отдельным входом. В Дюраме мы вновь ютились вчетвером в одной комнате — она была меньше, чем в Такоме, и без отдельного входа, зато в доме баптистского проповедника. Эту комнату в Дюраме мать сняла с «правом пользования кухней», что для меня означало возможность изредка лакомиться яблочным повидлом, которое готовила жена проповедника. В Колорадо-Спрингс мы впервые поселились в настоящем одноэтажном панельном доме с четырьмя комнатами рядом с психиатрической клиникой, но вещи не распаковывали. «Какой смысл, — говорила мать. — Распакуемся — а завтра новое предписание». Про таинственное понятие «предписание» я знала только одно: его исполняют.
У нас с братом выбора не было: приходилось каждый раз привыкать к новому месту, довольствоваться малым, устраивать свою жизнь, сознавая, что, если сверху «спустят» очередное предписание, все придется начинать заново. Кто «спускал» эти предписания, оставалось для меня загадкой. В Колорадо-Спрингс, где отца продержали дольше, чем в Такоме и в Дюраме, брат целыми днями пропадал с друзьями на улице. Я с утра до вечера торчала в психиатрической клинике, записывала подслушанные разговоры и сочиняла «рассказы». В то время мне не казалось, что торчать в психиатрической клинике и подслушивать разговоры хуже, чем жить в Сакраменто и ходить в школу (лишь много лет спустя поняла, что, если бы жила в Сакраменто и ходила в школу, возможно, научилась бы вычитать, чего и по сей день не умею), но кто меня спрашивал? Шла война. Войне было плевать на детей. Детям надлежало с этим мириться. В качестве компенсации им было позволено самим устраивать свою жизнь. Взрослые старались в их жизнь не вмешиваться.
Когда война закончилась и мы вернулись домой в Сакраменто, родители продолжали исповедовать принцип laissez-faire [47] . Помню, как, получив в пятнадцать с половиной свои первые водительские права, я решила, что теперь вполне могу прокатиться посреди ночи из Сакраменто до озера Тахо — два или три часа вверх по горному серпантину, а затем без остановки (благо выпивки мы с друзьями захватили из дома с лихвой) два или три часа назад. Ни мать, ни отец никак не прокомментировали это ночное приключение, хотя оно лишь по счастливой случайности не завершилось арестом за «управление транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения». Помню, как в том же возрасте в горах над Сакраменто, сплавляясь на плоту по Американ-Ривер, угодила в шлюз водозаборной плотины. И что же я сделала, с трудом выкарабкавшись на берег? Волоком протащила плот вверх по течению и повторила опасный спуск. И вновь родители промолчали.
47
Принцип невмешательства (фр.) — экономическая доктрина, согласно которой государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным.
А сейчас?
Сейчас такое невозможно даже представить.
Заботиться о детях — значит в первую очередь не допускать подобного рода шалостей.
Мы, на чьи проказы взрослые смотрели сквозь пальцы, сами став родителями, стараемся держать детей под присмотром, «на коротком поводке». Помню статью в «Нью-Йорк таймс», написанную Джудит Шапиро (в ту пору бывшую ректором Барнард-колледжа), в которой она советовала родителям больше доверять детям, не пытаться решать за них все вопросы студенческой жизни. Там фигурировал отец, который ушел с работы на год, чтобы помочь дочери подготовить и разослать вступительные документы в университеты и колледжи. Там фигурировала мать, которая отправилась вместе с дочерью на встречу с деканом обсуждать тему ее дипломной работы. И другая мать, которая потребовала (на том основании, что за обучение платит она), чтобы по окончании каждой сессии колледж направлял ей выписку из зачетной ведомости дочери.