Сказочные повести
Шрифт:
– Что случилось?
– крикнул он с ужасом.
– Он у... у... у...
– Фу! Ты меня напугала. Умер?
– Нет, ушел.
– Ушел? Это прекрасно...
– начал было Великий Завистник, но успел произнести только "прек"... и подпрыгнул, потому что Лора больно ущипнула его за лодыжку.
– Ай! Почему ты плачешь, мое бедное дорогое дитя? Ты жалеешь, что я не успел превратить его в летучую мышь?
Вместо ответа Лора легла на пол, прямо в маленькую лужу, которую она наплакала, и принялась бить об пол ногами.
– Хочу,
Она колотила своими толстенькими косолапенькими ножками так сильно, что жильцы восьмого этажа поднялись на девятый, чтобы почтительно спросить, не пожаловаться ли им в домоуправление.
– Он вернется, обещаю тебе! Даю честное благородное слово.
– Я не верю!
– кричала Лора.
– Ты нечестный, неблагородный. Ты сам говорил, что никому нельзя верить.
– Но как раз в данном случае можно, - в отчаянии кричал Великий Завистник.
– Не забывай, что я твой отец. Успокойся, я тебя умоляю. Откуда у тебя это перо?
– А-а-а! Я хочу, чтобы он сидел в кресле и читал. Я хочу, чтобы он спрашивал "м-м?.." и смотрел на меня... а-а-а... одним глазом!
– Хорошо, хорошо, он вернется и скажет "м-м?..", чтоб он пропал! И будет смотреть на тебя одним глазом.
Похолодев, он отнял у Лоры перо. Оно было сорочье, а сорочье перо могла выронить только Со - рока.
ВЕЛИКИЙ ЗАВИСТНИК НЕ НАХОДИТ СВОЙ ПОЯС, ХОТЯ ПРЕКРАСНО ПОМНИТ, ЧТО ПОВЕСИЛ ЕГО НА СПИНКЕ КРОВАТИ
"Враги!
– уныло думал он, грызя ногти и втягивая маленькую черную голову в плечи.
– Мне завидуют, это ясно. Я на виду, мне сорок лет, а я уже Старший Советник. Я доверчивый, а доверчивым всегда худо. Вот пригрел этого мальчишку, а он ушел, даже не сказав спасибо.
Будем рассуждать спокойно: Сорока прилетела не за мальчишкой, а за рецептом. О на еще надеется заказать лекарство в аптеке "Голубые Шары". Но аптекарь - мой друг! Я всегда относился к нему снисходительно... Тем хуже! Во всяком случае, для меня."
"...Я запутался, - думал он через час, пугаясь и холодея.
– Мне грозит опасность. Вот что нужно сделать прежде всего: подумать не о себе. Это освежает".
Ему всегда было трудно думать не о себе и главное - неинтересно. Но все-таки он подумал:
"Нет, Лекарь-Аптекарь не посмеет приготовить лекарство без моего разрешения. Ведь он знает, что до первого июля я распоряжаюсь чудесами. И Заботкин умрет".
Улыбаясь, Великий Завистник потер длинные белые руки.
"Да, но его отнесут во Дворец Изящных Искусств. Духовой оркестр будет играть над его гробом похоронный марш, и не час или два, а целый день или, может быть, сутки. Самые уважаемые в городе люди", - думал он с отчаянием, чувствуя, как зависть просыпается в сердце, - будут сменяться в почетном карауле у гроба".
Это была подходящая минута, чтобы надеть ремешок, и Великий Завистник протянул руку - помнится, он повесил его на спинку кровати. Ремешка не было. Он обшарил платяной шкаф - не забыл ли он ремешок в старых брюках?
–
ЛЕКАРЬ-АПТЕКАРЬ ГОВОРИТ СО СВОИМ НАЧАЛЬНИКОМ ПО ТЕЛЕФОНУ, А СТАРАЯ ЛОШАДЬ ДЕЛИКАТНО СТУЧИТСЯ В АПТЕКУ "ГОЛУБЫЕ ШАРЫ"
Лекарь-Аптекарь сразу же понял, что Таня не принесла ему пояс.
– Не смей говорить, что ты не нашла его!
– закричал он, схватившись за сердце.
– Все погибло, если ты его не нашла. Он догадается, что это была ты, а если он догадается...
Сороки не плачут, как это доказывает профессор Пеночкин, или плачут крайне редко, как это утверждает профессор Мамлюгин. Но Таня еще совсем недавно была девочкой, и нет ничего удивительного в том, что она разревелась.
– Не сметь!
– визгливо закричал Лекарь-Аптекарь.
– Ты промочишь пиджак (Таня сидела на его плече), я простужусь, а мне теперь некогда болеть. Что это еще за мальчишка?
Мальчишка, стоявший у двери с виноватым видом, был Петька, и Лекарь-Аптекарь не хватался бы так часто за сердце, если бы он знал, что на Петьке был ремешок, старенький, потертый ремешок из обыкновенной кожи. Но он этого не знал.
– Мало с тобой хлопот! Здравствуйте, теперь еще придется возиться с этим трусишкой. Оставьте меня в покое! У меня больное сердце. Дайте мне спокойно умереть.
Но, по-видимому, ему все еще не хотелось умирать, потому что он выпил рюмочку коньяку, а потом, немножко подумав, вторую.
– Яд, - сказал он с наслаждением.
– Давай сюда рецепт, глупая девчонка. Он догадается, что это была ты, и меня, конечно, уволят, если я приготовлю лекарство для твоего отца. А мне, понимаешь, до пенсии осталось полгода. Боже мой, боже мой! Всю-то жизнь я старался не делать ничего хорошего людям, и никогда у меня ничего не получалось, никогда! И вот, пожалуйста, опять! Ну ладно, куда ни шло! В последний раз. Умереть мне на этом месте, если я еще когда-нибудь сделаю хорошее людям... Зверям другое дело. Птицам - пожалуйста! Но людям... Почему ты так похудел, мальчик? Ты голоден? Возьми бутерброд. Ешь! Я тебе говорю, ешь, подлец! Ох, беда мне с вами.
Он ворчал, и вздыхал, и сморкался в огромный застиранный зеленый платок, хотя, как известно, все аптекари в мире стараются не сморкаться, приготовляя лекарство. А если и сморкаются, так не в зеленые застиранные, а в новенькие, белые как снег платки. Но он сморкался, и моргал, и почесывался, и даже раза два одобрительно хрюкнул, когда стало ясно, что для Таниного отца он приготовил не лекарство, а настоящее чудо. Плохо было только, что вместо одного пузырька он нечаянно приготовил два, а за два ему могло попасть ровно вдвое.