Столкновение
Шрифт:
Вполне логично. Но уровень моего шока всё ещё не убавляется. Особенно, когда я понимаю, что за несколько ничего особо не значащих реплик, овощи оказываются идеально ровно пошинкованы, а затем брошены на раскалённую сковороду. Минуты через две к ним же отправляется индейка. Вместе с тем начинает закипать вода в отдельной кастрюльке.
– И часто ты это делаешь? – срывается с уст само собой, пока я наблюдаю за тем, как в кипящую воду, наряду с солью, добавлено спагетти.
– Готовлю? – уточняет Смоленский.
– И это тоже, – хмыкаю ответно.
– Не каждый день, но бывает…
– На рассвете или посреди ночи, в компании кого—нибудь,
И если о первом упомянутом мною пункте мужчина невозмутимо молчит, то про оставшееся:
– Не такая уж это и глушь вообще-то. Там, – взмахом указывает направлению по левый бок от себя, – довольно оживлённая улица. Просто мы с тобой заехали с другой стороны. Территорию ещё обустраивают. Через месяца два здесь будет вполне прилично и в чём-то похоже на “Darvin”. Со всех сторон, – берётся за зелень, которую, как и чеснок, он мелко рубит.
– А-а… А то я уж было решила, что ты просто маньяк, и тебе нравится обитать там, где удобно расчленять и закапывать трупы, – бросаю встречно с “разочарованием”. – Иначе зачем тебе такая шикарная, обустроенная кухня посреди стройки, если это не отвлекающий манёвр?
Уголки его губ дёргаются в подобии улыбки.
– На протяжении последней недели тут проходит отбор для новых поваров, поэтому и кухня обустроена, и продукты есть, – в очередной раз пожимает плечами Тимур.
После зелени и чеснока он режет другие овощи: редис, томаты, свежие огурцы и сельдерей. Смешивает всё это между собой, скидывает в высокую стеклянную миску, а после сдабривает какой-то заправкой из стеклянной бутылочки. Как только салат готов, мой персональный шеф-повар возвращает внимание к индейке, сперва добавив к ней перец и паприку, а затем вливает сливки, в которых мясо тушится ещё примерно минутки две. Спагетти тоже уже готово. Остаётся совсем немного, и ароматная паста выложена на две чёрные плоские тарелки и посыпанная сверху пармезаном. В общей сложности готовка занимает меньше двадцати минут. Если прибавить к этому времени проделанный нами путь по городу, а также мою беготню по лестнице, то в общем сложности – примерно час. Однако мой телефон до сих пор молчит. Я даже проверяю, не разрядился ли случайно. Но нет. С ним всё в порядке. Просто отчим…
– Он занят. И будет занят ещё часа два – точно, – словно читает мои мысли Смоленский, ставя рядом с тарелками для нас два бокала.
Пока пустых. Но один из них вскоре наполнен вином. Мой бокал, притом. А вот сам мужчина предпочитает воду. Самую обычную, негазированную.
– Так уверен в этом? – ехидничаю в ответ. – В этой своей Пелагее? – прищуриваюсь, смерив его оценивающим взором.
И да, нагло меняю бокалы местами.
Пусть сам своё вино пьёт.
А я… И так неадекватная всё чаще и чаще.
– Она не моя, – звучит безразличным тоном. – Я с ней знаком минут на пять дольше, чем ты. Но она из эскорт-агентства. Мужской досуг – это её хлеб. Так что с твоим отчимом точно справится.
Почему—то становится неприятно. Будто горсть пепла проглатываю, который остаётся в желудке тяжёлым осадком, а не глоток воды делаю.
– То есть, ты всё заранее продумал и спланировал? – задаю вопрос.
Но звучит скорее утверждением.
– Многое. Не всё, – поправляет меня собеседник, а через небольшую паузу дополняет снисходительно: – Например, садовые ножницы в колесе своей машины я не учёл.
– Можно подумать,
Неприятное ощущение до сих пор не покидает. Хотя, проблема не только в сказанном мужчиной. Обезболивающее самым прискорбным образом снова перестаёт действовать, и давящий ком в моём желудке плавно сползает к низу живота, становясь отчётливо болезненным, внутренности вновь стягивает в узлы. Моя сумка лежит чуть поодаль, поэтому невольно морщусь и поднимаюсь с места, собираясь достать себе новую дозу того, что могло бы облегчить существование. И только после того, как останавливаюсь около своего клатча, вспоминаю, что никаких таблеток там нет. Я же их рассыпала, находясь в уборной “Darvin”, они давно в городской канализации.
Гадство!
И ещё большее – когда я осознаю, что Смоленский тоже не остаётся на месте. Не просто поднимается следом. Останавливается аккурат за моей спиной. Нет, не прикасается. Но его близость настолько отчётлива, как если бы и впрямь дотронулся. Да и разве считанные миллиметры между нами могут сойти за достаточное расстояние? Они не скрывают аромат его парфюма, что планомерно обволакивает мой разум тончайшей вуалью дурмана, не прячут от ощущения его дыхания на моих волосах, от которого сердце начинает биться всё чаще и чаще, не помогают скрыть пронзивший меня озноб, стоит развернуться и в очередной раз пропасть во взоре цвета хвои.
– Ты так и не сказал, зачем тебе это всё, со мной, – произношу едва ли достаточно громко, вжимаясь поясницей в холодную бездушную поверхность кухонного стола.
Стараюсь возвести хотя бы чуточку больше дистанции, наивно полагая, что если кислорода станет больше, то и мне полегчает. Но собственный жест совсем не помогает. Наоборот. Воспоминания играют со мной злую шутку. Сознание заполоняют отголоски прошлого. Когда он и я… Почти вот так же… Он – прижимает. Я – тщетно пытаюсь не поддаваться. А потом пройдёт всего ничего, Тимур пленит мои губы и заберёт мой воздух, подхватит за бёдра, приподнимет, усадит выше, вклинится между моих ног, заставит увязнуть в совершенно новой реальности, где уже ничто не имеет значения, кроме горького привкуса самого сладкого наваждения из всех испытанных… И если меня бросает в жар только об одной мысли о чём-то подобном, то что же будет, если он и впрямь захочет всё повторить? Смогу ли я остановить его? Нас обоих.
Ведь это же всё совершенно неправильно!
И…
– Обязательно должна быть какая-то веская причина? – произносит Смоленский, по-прежнему пристально глядя в мои глаза. – Может быть сперва, сразу после аварии, она и была, не отрицаю. И я тебе о ней уже говорил. Но потом… – умолкает, заносит руку, явно собираясь убрать выбившуюся из причёски прядь с моего лица, но так и не дотрагивается, замирает ненадолго, и продолжает совсем тихо: – Может быть мне просто это очень надо? И я нуждаюсь. Побыть. Рядом. С тобой. Ещё. Хотя бы раз.
То ли в его словах совсем нет никакой логики, то ли у меня с рассудительностью полный побег… Не понимаю, что происходит. Он всё ещё не прикасается. Смотрит на меня так, будто ждёт чего-то ответного. А у меня всё внутри буквально вопит: “Да прикоснись ты уже!”. Но то, конечно же, остаётся глубоко-глубоко в закромах моего разума. На деле же я просто-напросто улыбаюсь. Настолько язвительно, насколько хватает моей выдержки.
– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – комментирую услышанное. – А я не настолько наивна.