Страшный зверь
Шрифт:
Таким образом, Турецкий рассчитывал продемонстрировать посторонним заинтересованным лицам, что будет лично вести официальное расследование с самого начала, как следователь, не обладающий даже первичной информацией. Ну, а вы, мол, подскажите, если чего знаете. Ох, как они должны обрадоваться! Наконец, нашелся сговорчивый! Но в помощь себе он собирался вызвать из «Глории», как только появится в них острая необходимость, Колю Щербака и Филиппа Агеева. Эта парочка давно сработалась, и объяснять им ничего не надо.
Вот такая была принята Александром Борисовичем условная диспозиция…
Глава пятая
Схрон следователя Ванюшина
Интересной получилась встреча с
Евгений Михайлович по возрасту был ненамного старше Турецкого, но внешне представлял полную противоположность собранному и поджарому москвичу: толстый и рыхлый, с полусонным взглядом равнодушных, прозрачных, как слеза, глаз. Когда поднялся, чтобы поприветствовать, «личного», так сказать, «представителя», Александру Борисовичу показалось, что тот вышел на работу больным, и специально, чтобы встретить его, Турецкого. И сразу, не сходя, что называется, с места, быстро представившись и назвав себя, с обеспокоенным видом выразил сердечное сочувствие по поводу его болезненного вида.
– Зря вы, ей-богу, зря, честное слово, Евгений Михайлович, приехали на службу. Ну, передали бы секретарше, большое дело, завтра бы встретились. Температуру мерили? Наверняка есть, я бы поостерегся на вашем месте. Погода-то гнилая! Простуду подхватить – самое гиблое дело. – Он говорил фактически без остановки, давя прокурора своей искренней заботой о его здоровье, будто давно все про него знал. – Но уж раз вы решились выйти на работу, то не будем тянуть, верно? Я постараюсь освободить вас «от себя» максимально быстро. – Турецкий обаятельно улыбнулся, как умел это делать перед лицом «высокого начальства», не все же с ним ругаться! – Разрешите присесть?
Турецкий сам носил генеральские погоны, но, обращаясь «за разрешением» тоже к генералу, открыто подчеркивал свое к нему уважение. И тот, очевидно, «клюнул», сонливость его как рукой сняло, даже интерес в глазах появился – льдистый такой, как отметил Александр Борисович, словно у сытого полярного медведя, – но все же интерес. Или, скорее, любопытство.
«Вот и хорошо, – сказал себе Турецкий, – удовлетворим твое любопытство. А самое вкусное в провинции, это, разумеется, – свежие московские сплетни. Значит, пообещаем чего-нибудь…».
– Ну, что ж, – начал он, садясь, – раз уж вы сочли возможным, будучи явно нездоровым, встретиться со мной, позвольте прояснить некоторые вопросы. Не самые важные, вероятно, в нашем с вами деле, но, по-моему, существенные. А на отвлеченные темы, если у вас появится интерес, мы можем поговорить позже, когда вы будете себя лучше чувствовать…
– Да я… – попытался возразить прокурор, привыкший, видимо, к тому, что к его манере выдавливать из себя по слову в час тут привыкли. Но Турецкий этого «не знал», и перебил.
– Не надо, зачем, вы и так «пожертвовали» собой ради меня, я это понимаю и ценю, поверьте, Евгений Михайлович. А спросить я у вас хотел вот о чем. Мне ведь, по ходу дела, обязательно придется «пересекаться», – это он произнес с откровенным юмором, – со следователем, как его?.. Нарышкиным, да, конечно. Он – как? По вашему мнению?
– А вы знакомы? У вас есть что-то против? – насторожился прокурор, пристально глядя на Александра Борисовича.
– Лично у меня, – засмеялся Турецкий, чтобы снизить серьезность вопроса, – ничего нет. Просто я самого себя вспомнил. Ну, те прекрасные годы, когда вместо обстоятельств дела меня в первую очередь интересовали ножки фигуранток. – Продолжая искренне смеяться, он как бы отмахнулся рукой: – Уверен, что и в вашей биографии был такой же «страстный» период! Не мог не быть…
Прокурор продолжал «сверлить» слишком веселого москвича «полярными глазками», но Турецкий «не замечал» его взгляда, увлеченный собственными воспоминаниями.
– Когда Костя мне рассказал… Ой, простите, Евгений Михайлович, разумеется, Константин Дмитриевич… – Александр Борисович мечтательно улыбнулся. – Мы ведь всю жизнь знакомы. Я у него стажером еще в начале восьмидесятых начинал. Можно сказать, вся сознательная жизнь… Да, так вот, когда он мне рассказал о выводах этого Нарышкина, то бишь, о его рабочей версии, я искренне восхитился: наш человек! При виде ножек, которые, как я понял, истинное совершенство, любой бы из нас – в том счастливом возрасте – немедленно выдвинул бы именно такую версию. И, главное, камнем стоял бы на ней. Еще бы, такие перспективы!.. Да, все так, но… Увы, и возраст уже не тот, и обстоятельства, как говорится, не склонны соответствовать нашим мечтам, безвозвратно оставленным в юности… Так что вы, пожалуйста, не относитесь очень уж серьезно к моему вопросу. Я уверен, что и вы прекрасно понимаете… Причем, в первую очередь, и относитесь к такого рода выходкам снисходительно… Ну, короче говоря, посмеялись бы мы, когда бы дело шло о какой-нибудь «бытовухе». Но – увы. Вы, я вижу, и сами прекрасно, лучше моего, понимаете, что дело тут гораздо серьезнее. Впрочем, я не буду повторять того, о чем вы, вероятно, беседовали с Ко… с Меркуловым. Он только просил меня вместе с вами, если у вас будет, разумеется, такая возможность, разобраться также и в ситуации с расследованием, которое вел Ванюшин. Константин Дмитриевич, насколько я понял, высоко ценит ваше умение, порядочность, ну, и прочее. Это, говорил он мне перед вылетом сюда, не комплимент, а констатация известного факта…
И снова расплылся Александр Борисович в самой обаятельной из всех своих мастерски освоенных улыбок. Ну, как устоять было прокурору? Он тоже соизволил «выдавить» скупую ухмылку. Из чего следовал недвусмысленный вывод, что комплимент пришелся вполне «к столу».
Вся дальнейшая беседа состояла в основном из тонких, якобы старательно завуалированных, взаимных комплиментов. А версии Нарышкина прокурор так и не коснулся, словно бы уже давно отказавшись от нее. Видно, дошло до него, что с этой идеей они тут неосмотрительно попали впросак, сели в лужу, и лучше действительно «похоронить» ее, пока «не началось», как в том старом анекдоте.
Пил мужик в ресторане рюмку за рюмкой и приговаривал: «Наливай следующую, пока не началось». Официанту надоело, он и спрашивает: «А когда платить будешь?» И алкаш ответил: «Ну вот, и началось…».
Конечно, хорошо известно, что насмешка – вещь опасная, и можно так попасть «под раздачу», что мало не покажется.
Таким образом, Александр Борисович посчитал, что успешно выполнил первую часть своей задачи: освободил от подозрений Катю, которой всякого рода «вызовы» были абсолютно не нужны, а заодно и у Вали теперь не было необходимости встречаться по данному вопросу с прокуратурой. Похоронили идею, как и не было. Зато теперь будет интересно посмотреть на этого Нарышкина, которому прокурор станет объяснять суть происходящего. Обидно, конечно, но ничего не поделаешь, похотливых «следаков» лечит только насмешка, причем прилюдная. И теперь тот сам должен предложить Турецкому добытые им, но, очевидно, припрятанные до лучших времен, результаты предварительного расследования по делу Геры. Ну а, причинами покушения придется заняться исключительно уже Александру Борисовичу, поручать расследование этого дела тому же Нарышкину было бы просто неумно.