Та, которой могло не быть
Шрифт:
Разговор с лечащим врачом был краток. Состояние стабильно тяжёлое. Готовим к шунтированию. Делаем всё возможное. О прогнозах говорить очень рано. Я и сама это понимала. Оставив свой контактный телефон, отправилась к маме домой и в аптеку, чтобы собрать по списку всё необходимое для выздоравливания и пребывание в больнице.
Помчалась к нам домой. Ну, как к нам. Я здесь не жила с первого курса универа. С тех пор, как съехала на квартиру к бабушке, поближе к ВУЗу. А в нашей трёшке осталась мама с братом Антоном, который был младше меня на восемь лет, и его женой Адой, которая очень даже оправдывала
Я уже практически доехала до дома, когда раздался звонок телефона и на экране высветился незнакомый номер. Приняла вызов, сидя за рулём, а зря.
— Мира Андреевна, извините, это врач из реанимации, мы с вами разговаривали недавно,
— доктор замолчал. Я тоже не спешила спрашивать о причине звонка. Испугалась того, что могу услышать. До спазма в горле. До шума в ушах от зачастившего сердца. Чувствовала, как сердце в ненормальном галопе обрывается и стремительно летит куда-то вниз. И в раз пересохшее горло не дает спросить: что случилось? — Алло, Мира Андреевна, Вы меня слышите?
— Да... да, слышу. Говорите.
Протолкнула нервный ком.
— Вашей маме резко стало хуже и она... — доктор на том конце провода замялся. — Вы сможете вернуться в больницу?
— Я... я сейчас. Я... быстро, — затормозила так резко, что раздался визг и запахло палёной резиной. Нарушая все правила дорожного движения, развернула машину по двойной сплошной полосе, благо ночная дорога была пуста.
Через полчаса я вошла в палату, где лежала мама. Бледная, холодная, неживая... Я опоздала. Не успела с ней проститься.
***
Стук капель дождя по чёрному зонту. Промозглая сырость пробирает до костей. Дорожки воды стекают по плащу, холодной ветер трепет одежду, словно хочет вырвать куски ткани, косые капли забиваются под зонт и смешиваются с моими слезами от потери дорогого мне человека. От пролитых слёз тяжело дышать. Судорожные всхлипы вырываются из горла. Дерут болью. Говорят, что не нужно плакать в таких местах, тогда душе легче уходить, но как же сложно не изливать свою боль.
Похороны были скромными. В непогоду на кладбище, чтобы проводить маму в последний путь, поехали только самые близкие родственники — я и брат, да ещё подруга, соседка Галина Ивановна.
Священник провёл причитающийся ритуал и пригласил попрощаться с усопшей, рабой Божией Людмилой. И мы попрощались — тихо, без подвываний и бабских причитаний. Но на сердце было невыносимо тяжело. А заполнить пустоту в душе, которая разверзлась от утраты, невозможно ничем. Ну, может, только счастливыми воспоминаниями, потом, когда буду перелистывать семейный альбом.
Это была моя первая такая осознанная потеря. Своего отца я не помнила. Когда я училась в школе, бабушка по отцовской линии уехала к своей сестре в гости, там и померла, поэтому мне она запомнилась живой. Отец брата, второй муж матери, уехал на заработки уж лет десять как назад, да так там и остался. Хотя, нужно отдать ему должное, он продолжает и поныне финансово поддерживать брата с его семьёй.
Дождь усилился. Грянул гром, заставляя испуганно втянуть голову в плечи, словно это как-то могло помочь укрыться от ненастья. Гром осенью редок, но зловещи его раскаты. Казалось, небо прорвало, и оно плачет вместе с нами. Порывы ветра нещадно вырывали зонт из рук, выворачивая его наизнанку. Я сложила бесполезную вещь, да так и стояла под стеной холодной воды и смотрела, как уходит та, что была моим светом с рождения и до последнего дня.
— Прощай и прости... мама...
***
— Мира, — окликнул меня Антон из своего автомобиля, в котором он укрылся от непогоды, когда я усадила в такси Галину Ивановну, чтобы та быстрей добралась домой в тепло. А мне ещё предстояло уладить организационные дела с ритуальной службой. — Мне с тобой поговорить нужно.
— Антошка, давай позже, я промокла до последней нитки, — нервная дрожь смешивалась с ознобом, бившем меня так, что зуб на зуб не попадал.
— Нет, Мира, сядь ко мне в машину. Я печку включил. Поговорим, заодно и погреешься.
Настойчивость брата вынудила меня уступить ему. И я села к нему в машину. — Что за разговор, который нельзя отложить? — недовольно пробурчала и хмуро посмотрела на Антона, не понимая такой настойчивости.
— Ты будешь претендовать на свою часть квартиры? — выпалил тот без предисловий.
Вопрос был не к месту и не ко времени. Я с раздражением уставилась на него, не понимая, почему именно сейчас, когда мы ещё на кладбище и даже не помянули мать по христианским традициям, Антон решил поднять эту тему. И снова озарение.
— Это Ада надоумила? — прищурившись, посмотрела на бегающие глаза братишки. — Решили ковать железо, пока горячо?
— Ну, почему сразу Ада, — стал он оправдываться, — я сам...
— Хм, ты сам. Антон, ты сам в туалете попку бумажкой подтереть можешь, а во всём остальном слушаешься жену. Возможно, в твоём случае так и нужно. Мы вырастили с мамой не мужчину, а инфантильного мальчика. Можешь передать интересующейся стороне, что пусть живет спокойно, претендовать для себя не буду, но оформлю на твоего Никитку так, чтобы вы не смогли продать квартиру до его совершеннолетия. Ладно, братик, мне пора, меня ещё люди ждут на поминальном обеде.
Христианские обряды поминания усопших теребят души живых и помогают душе умершего обрести покой. Завтрак на кладбище, девять дней... Мы снова собрались узким кругом: брат с женой, маленький Никитка, который всё время подбегал ко мне, дёргал за край юбки и спрашивал, когда же бабушка вернётся из тёплых краёв. А я каждый раз вздрагивала и с тоской утыкалась глазами в портрет мамы, перевязанный чёрной лентой. Как же хорошо маленькому Никитке, он ещё не особо понимает происходящее вокруг. Уже на выходе меня окликнула Ада.
— Мира, постой, я тут собрала мамины вещи, думаю, тебе они пригодятся.
Она вернулась в комнату и вынесла большую шкатулку из слоновой кости. Мамина любимая. Она в ней хранила сокровища — воспоминания о том, когда мы с братом были маленькими.
— Спасибо, Ада, — забрала у невестки из рук шкатулку и трепетно прижала её к себе, чуть не разревевшись, хотя крепилась целый день. — Я, пожалуй, пойду, завтра на стажировку на новую работу выходить.
— Что, теперь богатой станешь? — ехидно бросила мне в спину Ада. — А говорила, что любишь свою поликлинику, всех этих стариков заплесневелых.