«В игре и вне игры»
Шрифт:
Вот такая чересполосица преследовала моего лучшего друга (мы с ним друзья и по сегодняшний день!) рядового Григория Минскера.
Однажды он уже был одной ногой в штрафбате, и об этом, думаю, надо сказать подробнее. В ту ночь Минскер отбывал очередной наряд вне очереди на кухне. Ему предстояло растопить печь и поставить на огонь котлы, чтобы приготовить завтрак для полка. То ли дрова были и впрямь сырые, то ли Гриша опять замечтался, но печь вовремя не растопил. Он побежал на склад за соляркой. Там как раз дежурил наш друг Гера Смирнов. (Кстати, тоже человек интереснейшей судьбы. После службы играл за профессиональные
С историей этой долго разбирались, в конце концов склонились к выводу, что солдат пошел на членовредительство, испугавшись наказания за невыполнение поставленной перед ним задачи. Последнее и решающее слово оставалось за полковником Пикиным.
Совершенно неожиданно он вызвал меня. Я почему-то подумал, что ему интересно будет знать мнение коллектива о случившемся (напомню, я был комсомольским активистом) или он хочет услышать что-то новое от меня, но командир полка озадачил своим вопросом:
– Знаю, Минскер нанес себе травму сознательно. Можно гадать только о причинах этого поступка. Но вас я вот зачем вызвал. Вы помните его стихи о клубе, что в нашем Назарьеве?
– Помню, – растерянно кивнул я.
– Прочтите.
Я начал читать:
В подмосковном селе Назарьево,В клубе стареньком, молодежном,Рассыпается песня-зарево,Задушевная и несложная.Эту песню поют солдатыИз подшефной воинской части.Может, что-то в ней слабовато,Может, что-то не так отчасти.Но выводят со всем старанием,Лишних ноток и гамм не чувствуя...Стихи были длинные, говорилось в них о девочке, сидевшей в зале, о ее любви к солдату, о том, что любовь эта не всегда взаимна и у парня, кроме мыслей о любви, есть еще долг и служба. В общем, написаны они были наивно, но искренне.
Когда я закончил чтение, на некоторое время воцарилось молчание. Потом Пикин, глубоко вздохнув, сказал:
– Может, и вправду что-то не так, что-то слабовато. Но есть божья искра, так ведь? А талант негоже губить, правильно? Наказать твоего друга накажем, авось поумнеет, но накажем в пределах разумного, чтобы не сломать. Однако если он еще хоть раз...
Больше Пикин ничего не сказал, но красноречиво постучал ладонью по столу.
Судьба уберегла Григория от очередного наказания, которое могло быть действительно суровым. Через некоторое время после вышеупомянутого разговора с командиром части я, Гера Смирнов, Саша Кузнецов и Стас Чекалёв (мастер спорта по конькобежному спорту, он после службы в армии закончил МИФИ и стал физиком-ядерщиком) отправились на лыжную тренировку в район деревни Крекшино. С нами собрался идти и Минскер, но в самый последний момент что-то помешало ему. А мы часа два побегали, потом заехали к знакомым девчонкам на чай, засиделись там, забыли о времени и вспомнили, что можем опоздать в часть к вечерней поверке, только когда на улице уже стемнело.
Вьюжило, ветер дул в лицо. Саша Кузнецов не был лыжником, ему каждая сотня метров давалась с трудом, он быстро выдохся и все чаше останавливался передохнуть. Мы уже поняли, что на поверку не успеваем, и утешало нас лишь то, что Гриша Минскер остался в подразделении. Он на лыжах вообще не умел ходить, и с ним бы мы вернулись в часть разве что к полуночи.
Мы катастрофически опаздывали. За это нас ждало наказание, поэтому надо было придумать уважительную причину. Добежав до КПП, мы сняли лыжи, сделали из них импровизированные носилки и уложили на них двухметрового Кузнецова. Так и явились в казарму. Тут же возник подполковник Смирнов:
– Что у вас за беда стряслась?
– Рядовому Кузнецову плохо стало, сердце прихватило от физических нагрузок, – пояснил я.
Беда склонился к Саше:
– От нагрузок или от спиртного?
Каюсь, у девчонок мы выпили входивший тогда в моду вермут, пахнущий полынью и ванилином. Подполковник учуял запах, но вермута, видимо, никогда не пил и поэтому спросил:
– Валидол ему давали?
– Так точно, товарищ подполковник, – гаркнули мы.
– Тренироваться тоже с умом надо, – назидательно поднял вверх палец Беда. – Считайте, что выговоры вам обеспечены.
Минскер после этого нам сказал:
– Хорошо, ребята, что я с вами не пошел. Выговорами бы дело не кончилось.
Шел последний, третий год нашей срочной службы. Тогда для солдат существовало такое послабление: дембелей могли отпускать на сдачу экзаменов в институт. Этим решили воспользоваться я, Гриша Минскер, Саша Кузнецов, Вадим Рубцов, некоторые другие наши сослуживцы. Мы двинулись поступать в Центральный государственный ордена Ленина институт физкультуры (ГЦоЛИФК).
Глава 7
Я к экзаменам готовился серьезно и поступил без всяких проблем, равно как Саша, Вадим и Григорий. В то время предпочтение в приеме отдавалось тем, кто уже отслужил. В нашей группе из двадцати пяти студентов семнадцать пришли из армейских рядов.
ГЦоЛИФК был уникальным в своем роде учебным заведением. Он был создан в 1918 году с целью подготовки тренерских и преподавательских кадров для общеобразовательных школ, техникумов, вузов, спортивных клубов и команд, воинских подразделений. Здесь могли учиться спортсмены, уже имеющие разряд не ниже первого по какому-либо виду спорта.
Естественно, с особенной радостью принимали в институт мастеров и заслуженных мастеров спорта.
В этом учебном заведении была военная кафедра, и все студенты, невзирая на пол, проходили военную подготовку. В годы Великой Отечественной из них был сформирован отряд особого назначения, который участвовал в обороне Москвы, а затем дошел с боями до Берлина.
В ГЦоЛИФКе учились такие выдающиеся спортсмены СССР, как А.И. Чернышев, М.И. Якушин, А.В. Тарасов, A.M. Кострюков, К.И. Бесков. Обучали их не менее знаменитые педагоги. Старшим преподавателем на кафедре футбола и хоккея был заслуженный мастер спорта СССР П.А. Савостьянов. Работали в институте И.И. Лукьянов, участник Великой Отечественной войны, судья международной и всесоюзной категорий, наставник известных наших арбитров В. Бутенко, В. Липатова;