Шрифт:
Жак КАЗОТ
ВЛЮБЛЁННЫЙ ДЬЯВОЛ
Испанская повесть
Мне было двадцать пять лет. Я был капитаном гвардии короля неаполитанского; жили мы в своей компании по-холостяцки: увлекались женщинами, игрой, насколько позволял кошелёк, когда же не представлялось ничего лучшего, вели философские беседы.
Однажды вечером, когда мы сидели за небольшой бутылкой кипрского и горстью сухих каштанов и успели исчерпать все возможные темы, разговор коснулся каббалы и каббалистов. Один из нас утверждал, что это серьёзная наука и что выводы её вполне достоверны; четверо других - самых молодых настаивали на том, что это сплошная нелепость, источник всякого рода
Самый старший среди нас, фламандец родом, хладнокровно курил свою трубку, не произнося ни слова. Его равнодушный, рассеянный вид среди нестройного гула спорящих голосов бросился мне в глаза и отвлёк от беседы, слишком беспорядочной, чтобы она могла представить для меня интерес.
Мы находились в комнате курильщика. Наступила ночь, гости разошлись, и мы остались вдвоём - он да я.
Он продолжал невозмутимо курить свою трубку, я сидел молча, облокотившись на стол. Наконец, он прервал молчание.
– Молодой человек,- обратился он ко мне,- вы слышали, как они тут шумели. Почему вы не приняли участия в споре?
– Я предпочитаю молчать, нежели соглашаться или не соглашаться с тем, чего не знаю; а ведь мне даже неизвестно, что значит слово "каббала".
– Оно имеет несколько значений,- заметил он,- но сейчас речь идёт не о них, а о сути дела. Верите ли вы в существование науки, способной превращать металлы и подчинять духов нашей воле?
– Я ничего не знаю о духах, даже о своём собственном, кроме того, что верю в его существование. Что до металлов, то я знаю, сколько стоит золотой в игре, в трактире, в прочих местах, но не могу с уверенностью сказать ничего относительно природы тех и других, об изменениях и воздействиях, которым они могут быть подвержены...
– Мой юный друг, мне нравится ваша неискушённость, она стоит больше, чем умствования остальных; по крайней мере, вы не впадаете в заблуждение, и если даже не обладаете знаниями, то во всяком случае способны их приобрести. Ваш характер, ваша искренность и прямота мне нравятся. Мне известно кое-что сверх того, что знают прочие люди. Поклянитесь честью строго хранить тайну, обещайте вести себя благоразумно - и я возьму вас в ученики.
– Ваше предложение, дорогой Соберано, очень меня радует. Любопытство моя главная страсть. Признаюсь, я никогда не питал особого интереса к нашим обычным наукам; они всегда казались мне слишком ограниченными, я предчувствовал, что существует некая высшая сфера, куда я надеюсь проникнуть с вашей помощью. Но где ключ к той науке, о которой вы говорите? Судя по словам наших товарищей, сами духи являются нашими наставниками; можно ли вступить с ними в сношения?
– Вы сами ответили на свой вопрос, Альвар. Самостоятельно мы не можем научиться ничему. Что же касается сношения с миром духов, то я готов представить вам бесспорное доказательство.
Сказав это, он докурил свою трубку, три раза постучал ею об стол, чтобы вытряхнуть со дна остатки пепла, положил её на стол подле меня и произнёс громким голосом: "Кальдерон, возьми мою трубку, зажги её и принеси мне".
Не успел он вымолвить эти слова, как трубка исчезла и вернулась вновь уже зажжённой, прежде чем я мог отдать себе отчёт, как это произошло, или спросить, кто такой этот таинственный Кальдерон, к которому было обращено приказание. Мой собеседник возобновил своё прежнее занятие и некоторое время продолжал курить, наслаждаясь не столько табаком, сколько моим изумлённым видом. Затем он встал со словами: "Завтра
Я ушёл, снедаемый любопытством, сгорая от нетерпения поскорее узнать всё то новое, что посулил мне Соберано. Мы встретились на другое утро, виделись и в последующие дни; я был всецело поглощён одной страстью и следовал за ним, как тень. Я засыпал его вопросами; он либо уклонялся от ответа, либо отвечал загадочно, как оракул. Наконец я спросил его напрямик, какой религии придерживаются его единомышленники. "Естественной религии",гласил его ответ. Он посвятил меня в некоторые подробности; его взгляды отвечали скорее моим наклонностям, нежели убеждениям, но желая добиться своего, я старался не противоречить.
– Вы повелеваете духами,- говорил я ему,- я хочу, как и вы, вступить с ними в сношения, я хочу этого, хочу!
– Вы чересчур торопитесь, друг мой, вы ещё не прошли искуса, не выполнили ни одного из условий, которые позволяют нам без риска приблизиться к этой высшей ступени...
– И долго ещё мне ждать?
– Года два, быть может.
– Тогда я отказываюсь от своего намерения!
– воскликнул я.- За это время я умру от нетерпения. Вы жестоки, Соберано, вы не представляете себе, какое неудержимое желание вы зажгли во мне. Я сгораю от него...
– Мой юный друг, я считал вас более благоразумным. Вы заставляете меня трепетать за вас и за себя. Как! Неужели вы рискнёте вызвать духов, не будучи к этому подготовленным?
– Да что же может со мной случиться?
– Я не говорю, что с вами обязательно стрясётся что-нибудь дурное. Если духи имеют власть над нами, то виной тому наша собственная слабость и малодушие. На самом же деле это мы рождены властвовать. над ними...
– О, я буду властвовать...
– Вы - человек горячий. А что если они напугают вас, если вы потеряете голову...
– Если всё дело в этом,- пусть только попробуют!
– Ну, а если перед вами окажется сам сатана?
– Я отдеру за уши самого князя тьмы...
– Браво! Если вы так уверены в себе, можете рискнуть, обещаю вам свою поддержку. В пятницу приходите ко мне обедать, у меня будут ещё двое друзей, и мы доведём это дело до конца.
Разговор происходил во вторник. Никогда ещё ни одного любовного свидания я не ждал с таким нетерпением. Наконец, желанный день наступил. У своего друга я застал двух гостей с мало располагающей внешностью. Мы сели за стол. Беседа вертелась вокруг незначительных предметов. После обеда кто-то предложил совершить пешую прогулку к развалинам Портичи. Мы отправились туда. Обломки величественных памятников, разрушенных, разбросанных, поросших терновником, пробудили несвойственные мне мысли. "Вот какова власть времени,- думал я,- над плодами человеческой гордыни и искусства". Мы всё больше углублялись в этот лабиринт развалин, пока наконец не добрались почти ощупью до места, куда не проникал ни один луч света извне и где царил полный мрак.
Соберано вёл меня за руку. Внезапно он остановился, я - вслед за ним. Один из наших спутников высек огонь и зажёг свечу. При её слабом свете я увидел, что мы находимся в обширном помещении, примерно в 25 квадратных футов, с высоким, довольно хорошо сохранившимся сводчатым потолком и четырьмя выходами. Мы хранили глубокое молчание. Тростью, на которую он опирался во время ходьбы, мой приятель начертил круг на песке, тонким слоем покрывавшем пол пещеры, и, вписав в него какие-то знаки, вышел из круга.