Заклейменный
Шрифт:
Но и жить больше в изоляции, без тепла, я не могу! Что же мне делать? Что мне делать, Рен?!
Глава 2
Путь из столовой в учебный корпус «В», где занимались ораторским искусством, проходил через школьный парк. Только что окончился урок столового этикета – сегодня мы отрабатывали «официальный обед в присутствии особ королевской крови и послов Орынского
Впрочем, что мне до орынцев? Своих проблем хватало. Сегодняшний ночной кошмар обернулся болью – голова раскалывалась, а тело ломало и скручивало. Такие приступы случались уже несколько раз за те восемь месяцев, которые я провел дома. Именно во время приступа я в первый раз попытался вскрыть вены – казалось, лучше смерть, чем боль. Боль, вопли демоницы во сне и ледяной голос отца наяву…
А потом я привык. Ко всему можно привыкнуть, даже к боли. Теперь меня заботило другое: не показать своей слабости окружающим. Это и в самом деле унижение – дать понять врагам, что мне плохо.
Хотя в последние день-два в моих отношениях с одноклассниками наметилась перемена. Словесные поединки с Нерином заканчивались в мою пользу: мне удавалось вывести его из себя, а ему меня – нет. Я видел, что его авторитет в классе начинает падать. Мои успехи в учебе были выше всяких похвал. И я уже не раз ловил на себе любопытные взгляды. Эти взгляды словно говорили: «Неужели старый Королевский Советник выбрал именно его? Надо присмотреться… Не стоит портить отношения с будущим Первым в Роду Натаналей…» Их размышления были понятны мне, словно они говорили вслух. Сейчас все решали, на кого сделать ставку: на меня или на кого-то из моих кузенов. Любая ошибка могла быть фатальной. Мерзко все это. Но что делать, если они способны выбирать себе друзей, только руководствуясь собственной выгодой?
«Тебе нужны фальшивые друзья?» – спросил я сам себя.
И ответил честно:
«Да. Пусть фальшивые. Но друзья. Может, только таких друзей и достоин тот, кто предал настоящую дружбу».
«Ты хотел спасти его, Рена… Разве это предательство?»
«Тогда почему я ничего не смог сказать ему о Клятве Повиновения? Почему соврал? Не хотел, чтобы он меня жалел? Боялся, как бы он не наделал глупостей? Или оттого, что знал, что он скажет?».
Для Рена не существовало полутонов. Дружба – это быть вместе. Сражаться до последнего. Побеждать вместе. Умирать вместе. А жертвовать собой, чтобы спасти друга – это предательство. Именно так он сказал после того случая в лесу, едва я пришел в себя от пережитого ужаса… Тогда все обошлось. Мы сумели победить – вместе. Правда, я так и не помню, как все случилось. Более того – и вспоминать не хочу.
– Эй, Глистик, ты написал мой доклад?
– Я… я…
Чужие голоса привели меня в чувство. Медленно, стараясь не совершать резких движений гудящей головой, я повернулся.
Возле дерева стояли четверо. Не из нашего класса – скорее всего, второкурсники. Мальчишки
– Чего якаешь? Написал или нет? – говоривший был невысокого роста, коренастый, похожий на петуха-крикуна, каких на ярмарках на потеху публике драться выставляют. Его лицо показалось мне знакомым.
– Я почти закончил… Еще один день… Пожалуйста! – прижавшийся к стволу каштана парень был чуть выше своего мучителя и сложение имел крепкое, но… Видел я таких. Мальчишки на улицах называли подобных типов «соплюшка». Здесь, значит – «глистик». Суть не меняется. Это люди, у которых на груди словно табличка висит: «Ударь меня больнее». Слабаки. Вечные жертвы. Жалкое зрелище.
– Разве я не говорил, что работа мне нужна сегодня? Хочешь, чтобы было так же, как в прошлый раз?
– Нет… Пожалуйста…
Коренастый мальчишка не дослушал, ударил провинившегося «глистика» по лицу. Тот не сделал даже попытки защититься.
Мерзко. Мерзко! Мерзко!!! Мои руки сжались в кулаки. Не знаю, кто мне был больше противен – мучитель или тот, кто позволял себя мучить. Ну их за Врата. Пусть разбираются. Не мое дело. Заступаться за отверженного в тот момент, когда сам только-только начинаешь подниматься со дна – глупость неимоверная. А этот дурачок сам виноват.
И все же… Рен бы не стал рассуждать, кто прав, кто виноват – для него это не имело значения. Рен бы ни на секунду не задумался о последствиях – этим всегда приходилось заниматься мне. Он делал то, что считал правильным. А происходящее под каштанами – неправильно. Значит…
– Проси прощения, Глистик, по-хорошему проси! Тогда, может, и простим тебя… Да, господа?
Крепыш повернул голову, чтобы взглянуть на своих товарищей и встретился взглядом со мной. Удивился.
– Вы что-то здесь забыли, господин малявка?
– У вас есть претензии к моему другу, господа? – поинтересовался я спокойно.
– Ха! Глистик, ну и дружка ты себе завел! Это вообще кто, мальчик или девочка? – хохотнул приятель коренастого.
– А я его знаю, – сказал другой парень, высокий и нескладный. – Это тот самый Натаналь, про которого слухи ходят… Паршивая овца в благородном семействе.
– Ага! Тот самый! Это ты, что ли, на улицах милостыню просил? Бродяжка…
– В данный момент это не имеет значения, – ответил я, стараясь, чтоб мой голос звучал ровно. – Я задал вопрос: у вас есть претензии к моему другу? Если нет – то мы с ним пойдем.
Троица парней загоготала. А Глистик еще сильнее вжался в ствол дерева, глядя на меня со страхом и надеждой. Страха было больше, и это взбесило меня сильнее, чем насмешки.
Я подошел и взял его за руку.
– Пошли отсюда.
Он взглянул на меня, потом на своих мучителей, дернулся, остановился. Ох, как мне самому захотелось его треснуть!
– Никуда он с тобой не пойдет, малявка, – крепыш перестал смеяться, смотрел на меня серьезно. – Ты ведь не собираешься бросить своих приятелей, Глистик? Конечно же, нет… Потому что знаешь: иначе с тобой произойдет много плохих вещей. Ты же моя собственность, да, Глистик? Ну-ка скажи это. Давай. Скажи: «Я твой раб»…
Это стало последней каплей.
Настоящее искусство – уничтожить человека словами. Как это принято в семье Натаналей. Но я не хотел говорить. Я хотел драться.