Записки прокурора
Шрифт:
— Почему?
— Говорит, боялся. Вдруг Хромов действительно что-нибудь сделает ему?
— Перевели?
— Да.
— Что же получается, Инга Казимировна?
— Приходится пока признать, что у моего коллеги Рожковского, несмотря на просчёты, позиция весьма убедительная…
— Значит, Иван Хромов все придумал? И откуда он взял такие подробности
— борода, галифе? Нафантазировал?
— Я тоже об этом думала. Допустим, Хромов действительно убил. Попробуем проследить ход его мыслей и линию поведения. Ему нужно сочинить правдоподобную ситуацию. Врать ведь тоже надо умеючи, не путаться,
— Все-таки не отказываетесь окончательно от мысли, что Жгутов и Рожковский правы?
— Помните, что сказал Авдеев? Если мы со всей очевидностью докажем, что убийца Хромов, то наша задача и в этом случае будет выполнена…
Вернулся Коршунов. Ульяна Фокина опознала по фотографии Краснова и показала:
«Этот высокий и симпатичный паренёк был в плавках. По-моему, выпивши. Он стоял на тропинке с пожилым мужчиной, и оба сильно спорили. Парень в плавках сказал что-то вроде: „Тебе, дедушка, надо манную кашку лопать“. А тот ему в ответ: „Я тебе покажу, сосунок! Кровавой юшкой умоешься!“ Мужчина был с бородой и в галифе…»
Совпадало и время скандала — около шести вечера, незадолго до убийства.
— Значит, бородач был! — торжествовала Гранская. — И это не плод воображения Хромова.
Мы обсуждали привезённые младшим лейтенантом сведения втроём.
— А более подробное описание внешности этого мужчины Фокина привела? — спросил я Коршунова.
— Какие глаза, нос, волосы — не помнит, — ответил Коршунов.
— Что же, у него только одна борода и была?
— Самая яркая примета забивает все остальные, — пояснила Гранская.
— А борода, говорит, знатная. Окладистая, густая, до груди.
— Все это хорошо, — сказал я. — Но пока только установлено, что мужчина, описанный Хромовым, тоже был в тот день на озере. Но вот убийца ли он?
— А ссора? — сказала Гранская. — Угрожал он Краснову недвусмысленно.
— Ну и что? Ребята выпили. И ещё других задирали. Я вот что думаю: а мог ли Хромов раньше увидеть этого бородача?
— Мог, конечно, — пожала плечами Гранская.
— Вот именно. Как себя люди ведут на отдыхе? На пляже, в парке? Глазеют друг на друга. Увидел Хромов мужчину с бородой, и его образ запомнился. А когда выдумывал версию, кто убийца, память и подсунула его… Логично?
— Вполне, — согласилась Гранская. — Но слишком рядом два события — скандал и убийство.
— Совпадение. Разве не бывает?
— Бывает, Захар Петрович, все бывает… Но почему я не должна верить Хромову?
— Не о доверии идёт речь. Просто нам нельзя ошибаться, — сказал я. И добавил: — Во второй раз. Мне не хочется, чтобы эти каверзные вопросы задавали вам другие. Подумайте сами, если тот мужчина поднял нож на молодого человека, значит, у него было отчаянное состояние.
— Он тоже мог быть выпивши. У некоторых, к сожалению, как считается: отдых без пьянки — не отдых…
— Фокина сказала, что, по её мнению, мужчина с бородой был трезвый, — сказал Коршунов.
— Видите, Инга Казимировна, тоже не в вашу пользу. Мало вероятно, что пожилой трезвый человек ни с того ни с сего пошёл на убийство. Ну, оскорбил его подвыпивший молокосос. Ругнул бы он его и пошёл дальше, не стал бы связываться…
— Смотря из-за чего ссорились…
— Пока могут быть только догадки. Ищите, ищите настойчиво. Время ещё есть. Но не очень много, — предупредил я следователя.
Что и говорить, дело было сложное, а время упущено. Положение Гранской усугублялось тем, что над ней довлели ошибки и просчёты прежнего следствия. Но все-таки упорный труд Инги Казимировны и Коршунова начал приносить плоды. Первой победой было то, что удалось отыскать Фокину. Правда, большую роль тут сыграла помощь прессы. Кстати, редактор позвонил мне и сообщил, что благодаря прокуратуре интерес к газете «Знамя Зорянска» резко повысился. И каждый экземпляр того номера, где было наше сообщение, ходил по рукам…
Вторую победу можно было целиком отнести на счёт стараний оперуполномоченного уголовного розыска Коршунова.
Как-то ко мне пришли две взволнованные женщины. Обе в слезах.
— Товарищ прокурор, помогите отыскать наших пацанов, — сказала одна из них.
— И просим строго наказать этого Коршунова, — добавила вторая.
— Да вы присядьте, — сказал я. — И говорите по очереди. Кто вы? Какие жалобы?
— Я Прошкина, — сказала первая.
— А я — Семячко. Такая моя фамилия. Это все он, Коршунов, их настропалил. Совсем мальцам головы вскружил. Целыми днями где-то пропадали, все шушукались, сходки под обрывом устраивали. А теперь вот и вовсе пропали…
— Может, их какие бандиты зарезали? — залилась слезами Прошкина.
— Если милиции что нужно, пусть сама ищет. Это же дети малые, их любой может обидеть, — подхватила Семячко и тоже заплакала в голос.
В комнату заглянула встревоженная секретарша. С её помощью мне кое-как удалось успокоить женщин.
Из их рассказа я понял: в посёлке Вербном (так называется район города, примыкающий к Голубому озеру) последнее время часто бывал Коршунов, о чем-то беседовал с тамошней детворой. И вот вчера сыновья этих двух мамаш, двенадцатилетний Витя Прошкин и десятилетний Костя Семячко, пропали. Соседские ребята не знают, где они.
Я сказал двум родительницам, что мы разберёмся, отпустил их и вызвал младшего лейтенанта.
— Вот незадача, Захар Петрович, — огорчился Коршунов. — А Витю и Костика я запомнил. Шустрые ребята.
— О чем это вы с ними беседовали?
— Нож, товарищ прокурор. Я как рассуждал: принадлежащий Ивану Хромову нож не нашли. Ведь поисками наши товарищи занимались на следующий день после убийства. Возможно, нож подобрал кто-нибудь из мальчишек. Ну, поговорил с местной пацанвой. Показал им нож, который изъяли у брата Хромова, они ведь одинаковые. Спросил у ребят: есть ли у кого-нибудь такой же. Если увидят, пусть сообщат мне.
— А родителей поставили в известность, кто вы и что вы?
— Конечно. Но я не могу понять, почему они связывают исчезновение мальчиков с моими оперативными действиями? — удивился младший лейтенант.
— Напуганы. Говорят, у мальчишек только и было разговоров, что о ноже. Боятся, как бы их дети не пострадали от руки того, кто убил Краснова.
— Надо же выдумать такое!
— Как бы там ни было, Юрий Александрович, если вы эту кашу заварили, то вы её и расхлёбывайте.
— Постараюсь, Захар Петрович.