Зарево
Шрифт:
Затем брат укладывал клевер на длинную решетчатую телегу, садился на нее сам и погонял сивую и гнедую; а проезжая мимо дома своей возлюбленной, насвистывал только ему одному известную мелодию. Менее чем через час он возвращался, аккуратно причесанный и умытый, и повторял этот церемониал до тех пор, пока оставались копны клевера.
Потом вспашка, сев и снова ожидание: что-то вырастет?..
— Пррр! Ну что, ребята, может, вы раздумали? — заговорил наконец старик Матеуш, в данный момент приветливый возница, а до того — всегда грозный для нас сосед.
— Дали бы лучше чего-нибудь глотнуть, — с показным молодечеством отозвался Куба.
—
Самогон забулькал в горле Кубы. Он тут же скривился и с закрытыми глазами передал бутылку мне. Я пробовал это зелье как-то украдкой во время праздника, когда гости напились и не обращали на меня внимания. Сейчас я набрал побольше воздуха в легкие и размашисто наклонил бутылку к себе.
— Бррр… Какая гадость! — выдавил я из себя, отдышавшись.
— Хороший, хороший, только много не надо, — ответил Матеуш.
Я развязал рюкзак, подаренный мне отцом. Содержимое его было очень скромным: буханка черствого деревенского хлеба и два куска копченой грудинки. Экипировку составляло солдатское одеяло брата, оставшееся после его неудачной военной кампании, и складной нож, который я выменял когда-то на конские волосы. Я отрезал кусок грудинки, отломил ломоть хлеба, разделил все это на три части и предложил своим попутчикам.
— Спасибо, я не хочу, — отказался Матеуш. — Дорога у вас дальняя, еще пригодится. Война — это не танцы. А пить много не надо. Как выпьешь, так море по колено, а смелых всегда быстрее подстреливают. Я был на войне, знаю.
Я как-то особенно остро ощущал в этой поездке, как прекрасен мир. И голубое небо, и раскинувшаяся кругом зелень, и черные крестьянские межи — все купалось в тепле апрельского солнца.
Возница поддал вожжами — лошади побежали живее. Сзади в мерцающем тумане, поднимающемся от нагретой земли, уже были плохо различимы соломенные крыши, постепенно погружающиеся за серую линию горизонта; только костел еще отчетливо поблескивал серебром крыши.
Мимо нас промчался газик с красноармейцами. Они пели. На запад тянулись с тяжелым гулом эскадрильи советских бомбардировщиков. Фронт был совсем близко, однако мы ехали на восток.
От райвоенкомата до сборного пункта дорога была короткой, но нелегкой. Надо было протиснуться через решетчатую калитку, где толпилась группа заплаканных родственников, пытавшихся пробраться на двор к своим близким, которые, не будучи еще солдатами, не были уже и штатскими, потом повернуть налево, к печально знаменитому зданию бывшей криминальной полиции, и почувствовать радость при виде нарядного фронтона кинотеатра «Казино», где мною впервые было пережито счастье встречи с фильмом, затем пролезть через пролом в кирпичной стене, сделанный, вероятно, случайной бомбой (так как остальные были сброшены в районе моста на Сергече), проскользнуть во влажную тень городского сада, где на горизонте вдали маячило бесформенное здание бурсы, и, наконец, очутиться на небольшой площади перед белостенным магистратом, за которым, скрытая в зелени дикого, винограда, находилась наиболее известная мне постройка: моя гимназия. До того как я услышал первые завывания бомб, здесь был мой городской дом. До блеска натертые полы, запах керосина в коридорах, нервная суматоха экзаменующихся, и среди всего этого я, деревенский мальчишка, в домотканых штанах, ощущавший себя моряком, лишенным компаса, в неизвестных ему водах. Но я тогда сдал экзамен. А когда сменил свою крестьянскую одежду на синий мундир с голубыми
Все осталось как прежде: погнутая решетка ограды — следы нашей юношеской пробы сил, за что нам сильно попадало от воспитателей; пролом в заборе, поспешно залатанный досками от старых ворот; начисто лишенный зелени двор и запах, намекавший на близость строения, в которое даже короли ходят пешком и в котором мы пробовали вкус махорочных окурков. Так и кажется, что сейчас здесь появятся бледный, пухлый еврей Плюссер, прекрасная Вейссовна, объект вздохов большинства гимназистов, грязный Михайловский, крикливый Стеттер, педантичный Шлиз, таинственный Петри, злобный Жак, подчеркнуто любезный и дружелюбный Сташек, мой сосед по парте, и вся наша шумная школьная толпа. Но я никогда их уже не встречу: многие из моих соучеников окончили свою жизнь в еврейской братской могиле.
Толпа, которая сейчас постепенно заполняла школьный двор, отличалась суровостью и серьезностью. Здесь были добровольцы и мобилизованные. За оградой по мере прибытия зарегистрированных пропорционально увеличивалось количество зрителей и провожающих. Всхлипывающие девушки, встревоженные матери, сосредоточенные отцы. Я смотрел на них не без чувства некоторой гордости и превосходства: меня никто не провожал. Мы бродили с Кубой среди толпы в ожидании дальнейшего развития событий, ведь мы были уже солдатами.
Мы шли на восток в сопровождении нескольких красноармейцев. Группа наша была довольно многочисленной, разнородной и недисциплинированной. Безуспешными были просьбы красноармейцев сохранять порядок. Через некоторое время колонна растянулась на значительное расстояние; пересеченная местность и бесконечные повороты полевой дороги привели к тому, что сопровождающим стало трудно нас контролировать. Навьюченные багажом, многие быстро теряли силы. Мы с трудом пересекли забитое войсками шоссе, мой «императорский тракт». Непосредственная близость фронта и повсеместная толчея предопределяли выбор нашего маршрута.
С пригорка показалась моя деревня: белеющие цветущие сады, переходящие несколько выше в прямую линию белых хат с маленькими окнами и рыжевато-серыми соломенными крышами. Над всем этим господствовали две колокольни: куполообразная — православной церкви и остроконечная — костела.
При виде пестрой колонны из хат высыпали люди. Но догнали нас немногие: сопровождающие дали команду ускорить шаг. И прекрасно: не хочу никаких прощаний, не хочу все это переживать вновь. Размышления дезорганизуют, чувствительность ослабляет характер. Я бросил последний взгляд на нашу бело-голубую хатку с красной оконной рамой и вошел в узкий овраг. Успел заметить группку ребят и девчат, товарищей моих детских забав, которые махали руками и платками. Но и их я вскоре потерял из виду. Прощайте…
— Подъем, ребята, подъем!
Я поднял голову. Где я?
Куба уже ел.
— Осторожнее! — вскрикнул он, когда, поднимаясь, я сбросил лежавший на моей груди завтрак. — Ешь, — предложил Куба, жуя хлеб и вытирая рукавом испачканный кусок сала.
Рядом, у стены, были беспорядочно нагромождены школьные парты. Так, значит, мы спали в школе. Я поднялся. Ну и твердый же пол! Но времени ни на размышления, ни на умывание, ни на завтрак у меня уже не было, так как наши сопровождающие приказали собираться.