Завещание Аввакума
Шрифт:
Граф завинтил гайки и в смысле разгула (не без помощи и совета Благово). В час ночи должны были закрываться все харчевни и увеселительные заведения, а в два часа — все трактиры и рестораны. Жертвой этого режима стал даже губернатор Кутайсов, решивший, что на него этот запрет не распространяется и захотевший посидеть с гостями до трех часов утра: к нему в ресторан пришел сам Каргер и передал личный приказ Игнатьева «закругляться». После этого случая ночная жизнь ярмарки сразу стала более сдержанной и приличной.
Рота гарнизонного батальона при поддержке речной полиции ранним утром захватила без всякого сопротивления остров Кавказ, арестовав 63 беспаспортных, среди которых
Здобнов выписался из больницы и долечивался дома. Он жил на Тихоновской улице, в ста саженях от кремля, в доме, где, согласно городскому преданию, во время эвакуации 1812 года гостил Карамзин. Иван Иванович выкупил половину исторического дома и поселился в нем со своей сестрой — старой девой. Сам он давно уже был вдов, единственная дочка вышла замуж за инженера-механика флота и жила в Кронштадте, изредка наезжая в гости с двумя сыновьями.
К тому, что Лешка Лыков стал теперь его начальником, Здобнов отнесся с необидной иронией и явной за ученика гордостью. Опытный человек, он понимал, что Алексей никакой пока не помощник начальника сыскной полиции, что Благово еще долго будет делать все сам, но что он выбрал себе наследника и станет теперь кропотливо лепить из него сыщика.
Алексей застал старика сидящим на крыльце с папироской в зубах, читающим «Полицейские ведомости». Радостно отложив газету, Иван Иванович выставил на стол свой знаменитый травничек — настойку на листе груши «бергамот». Напиток этот, называемый заглазно почитателями здобновкой, любили и полицмейстер, и даже аристократ граф Кутайсов, и еще с полсотни уважаемых в городе людей. Лыков удостоился чести войти в этот избранный круг впервые, был польщен и в итоге засиделся за полночь. Сказать по правде, они сильно набрались. Захмелевший Здобнов принялся вспоминать своего давнего начальника, печально знаменитого Лаппо-Стороженецкого, нижегородского полицмейстера в пятидесятых — начале шестидесятых годов. Горожане и гости ярмарки дали ему заслуженную кличку Лапа Загребистый. Лапа вместе со своим помощником, макарьевским приставом Шпицбалом, оставили по себе неизгладимую память в сердцах нижегородцев. Лихоимство приняло такие масштабы и стало таким беззастенчивым, что не поддается описанию. Знаменитый вертеп Зотыкевича «Золотой якорь», ныне давно уже закрытый, один выплачивал Лапе 50 тысяч за сезон; зато пьяные драки и дебоши происходили там ежевечерне и безнаказанно, бывали и убийства. Иногда, не довольствуясь уже полученным кушем, Лаппо-Стороженецкий подсылал к Зотыкевичу переодетых городовых, которые провоцировали совсем уж грандиозные мордобои. Разнимать эти безобразия приезжал тогда лично полицмейстер за отдельную плату.
Прославился Лапа и тем, что во всем Нижнем Новгороде почти не осталось городовых с полным набором зубов. Полицмейстер был вспыльчивым мужчиной саженного роста… В итоге, когда город посетил цесаревич (нынешний император), пришлось выписывать на время постовых с зубами из уездных городов. Лишь в 1869 году знаменитого лихоима вытурили в отставку за соучастие в «соляном деле» Вердеревских, когда было расхищено полтора миллиона пудов соли. Тогда-то полицмейстером и стал честный и старательный Каргер, а город и ярмарка вздохнули свободно.
На этой фразе Здобнов уснул прямо за столом. Алексей, под ворчание сестры Ивана Ивановича, перенес его на постель и ушел домой, где услышал от матери, что ему пора жениться («чтоб не шлялся допоздна и водку не пил»).
На следующий день произошло еще одно событие: Арсений Морозов вместе с ювелиром Гаммелем пришли на прием
— Мне приятно разрешить Алексею Николаевичу принять вашу премию; он ее, безусловно, заслужил. Но не будет ли вашего любезного согласия на пожертвование еще некоторой суммы для создания при ярмарке ночлежного дома в помощь бесприютным бродягам?
Морозов изумился, но выписал с недовольным лицом ассигновку на две тысячи рублей. Затем сказал:
— Вам, ваше сиятельство, тесновато будет в этом кресле. Не желаете ли в Петербург? Можем посодействовать, ежели договоримся.
Пришла пора изумляться Игнатьеву:
— Я трижды генерал: от инфантерии, адъютант и губернатор, а кроме того, член Государственного совета и граф Российской империи. Кем, по-вашему, я еще могу стать?
— Министром внутренних дел, к примеру.
— Отец мой, граф Павел Николаевич, был и министром, и даже председателем Комитета министров, так, говорит, ничего в этом хорошего нет, одна суета сует.
— Пока сами не попробуете, не узнаете, ваше сиятельство. Повторяю, могу посодействовать при определенных условиях.
Ситуация становилась неприличной: толстосум ангажировал генерал-губернатора прямо на глазах у его подчиненных. Игнатьев сам уже был не рад, что вызвал двух сыщиков и затеял при них торг. Морозов же, понимая всю скандальность этой сцены, сидел спокойно, даже небрежно, глядел уверенно. «Эх, плакали мои денежки», — расстроился было Алексей, но граф вдруг рассмеялся.
— Ну и выжига же вы, господин Морозов! Я вас всего на две тысячи растряс, да на благое дело, так вы решили за них моральную сатисфакцию получить. Так и быть! Насчет министерства поговорим, но не сейчас; договариваться я готов, но не обо всем. А деньги Лыкову отдайте!
Морозов зыркнул на ювелира, который все время молчал и жался к купцу, как миноноска к линкору (по образному сравнению Благово), и тот полез в портфель…
Так начала сбываться мечта Лыкова стать домовладельцем.
Глава 14
Тайное убежище
Ворсменский Островоозерский монастырь.
На исходе четвертого дня поисков, около девяти часов пополудни, Алексея разыскал Буффало. Он был мрачен и зол; значит, следа так и не взял. Они сели в углу кабинета Благово, и рогожец коротко рассказал, как безрезультатно облазил Семенов и Павлово-на-Оке. Только он хотел завершить доклад короткой нелитературной фразой, как вдруг дверь с треском распахнулась и вбежал хозяин кабинета. Он был весело возбужден, энергически махал руками и пытался напевать. Увидев Лыкова с Буффалой, еще более обрадовался:
— О! Вы оба здесь. За мной!
Втроем они бегом пересекли переполненную приемную полицмейстера и без доклада прошли к нему. Тот, как только увидел Благово, быстро выставил просителя, усадил вошедших и внимательно уставился на Павла Афанасьевича.
— Нашел! — сразу же выложил козыря начальник сыскной полиции.
— Где? — одновременно спросили все трое.
— Человек у меня есть в Ворсме, в хлыстовском «корабле» состоит. Он и доложил о пребывании у них высокого начальства.
— Берите десять человек и… хотя нет, мы же решили их не трогать, — осекся Каргер. — Или тронем?