Жизнь в розовом свете
Шрифт:
– Не иронизируй, Ди. Мужчина и впрямь заворожен. Он видит свою даму прежними глазами. Его вовсе не смущает шифоновая роза, прозрачные каблучки, обтянутый лайкрой зад. Он привык видеть её блистательной и такой воображал все тридцать лет.
– Ты хочешь сказать, что эти далеко не юные господа сегодня встретились здесь впервые после долгой разлуки? И снова горят, снова влюблены, как в молодости?
– насмешливо улыбнулась Ди.
– Воображаешь - у них все может начаться заново?
Эн повернула к сестре холодное лицо: - По-твоему, я способна придумывать лишь столь банальные и, честно говоря, маловероятные ситуации?
– А что тут
– Ди подставила лицо ласкающим косым лучам и промурлыкала: - Жаль только, что этот господин болен.
– Но это действительно так!
– вспыхнула Эн.
– Врач ничего не скрыл от него - теперь раковым больным сообщают финальные сроки. Особенно, когда они не за горами.
– Жестокая! Ты специально придумала бедняге страшную болезнь, чтобы не пересластить свои клубничные сливки. Тебе кажется, что благополучие пошло. Ты боишься банальности, дорогая, всякий раз её боишься!
– Перешла в наступление Ди.
– Ну нет. Не путай! Я боюсь пошлости, но преклоняюсь перед банальностью. Пошлость - воплощение убогости мышления, примитивности вкуса, мелкости чувств и скудости духа... А банальность - высокая мудрость, превратившаяся в прописную истину. Она общепринята, общедоступна, а потому - совершенно беззащитна перед пошлостью. "Любовь рифмуется с "кровь" - это мудрость, убитая пошлостью.
– А что такое вообще - мудрость?
– Ди сунула крючок в карман шерстяного шакета, что делала лишь в сильном волнении.
– Притчи Соломона, Библейские заповеди? Умопостроения Канта, откровения новейших философов или непостижимые глубины бытия, смутно запечатленные художниками? Радриго частенько писал заумные стихи. Но его высоколобые друзья помнили и любили простенькие.
– Верно. Он был поэтом - а слова - самый обиходный материал для построения великого. Музыка всегда будет ближе всего к главному - она лишена бытовой конкретности. Под пение свирели и пастушок и Кант могут думать о своем, погружаясь на разную глубину осмысления.
– Кроме того, выражаться при помощи нот невозможно сказать глупость или непристойность, - согласилась Ди.
– А со словами труднее. Чем понятнее ты излагаешь мысль, тем она банальней. Ну, к примеру, изреки что-нибудь умное! Сформулируй хоть одну "мудрость"!
Ди задумалась.
– Заповеди. Я думаю - это библейские заповеди. "Не убий", "возлюби ближнего своего"...
– Ди умолкла, считая петли.
– Тебе не кажется, что тройной накид в этой цепочке толстоват?
– Покажи.
– Эн с сомнением рассмотрела связанный образец.
– Дело вкуса. Как и все, что создано человеком. А прописные истины - всеобщий неоспоримый закон. Они так давно мозолят глаза человечеству, что не глумится над ними лишь святой или ленивый.
– Потому молодость предпочитает вовсе обходиться без слова "любовь" и всяких "высоких материй". Да и мы, старухи, разве не с опаской поминаем такие вещи как красота, великодушие, милосердие?
– Боимся опошлить святыни. Согласись: "Я - великодушен" - звучит не менее смешно, чем заявление "Я - гений!"
– Но это тоже - дело вкуса.
– Ди начала вывязывать другой образец. Многим такие формулировки даются совсем легко.
– Она подняла на сестру удивленно распахнутые глаза: - Вот - поняла! Пошляки - это те, у кого нет аллергии к
– В частности. Оставим теорию. Погляди вниз - наша парочка заказала мороженое "Поцелуй таитянки" - там всякие экзотические фрукты горой наворочены, а сверху - пальма. И шампанское в ведерке. Как мило, старомодно.
– Ты все ещё настаиваешь, что джентльмен, так преданно заглядывающий в глаза своей даме, болен? Молодец - подозвал девчушку с корзиной и купил чайную розу.
– Желтую, - твердо поправила Ди.
– Не все ли равно?
– О, такие вещи он перепутать не мог.Он скорее дал бы пристрелить себя, чем подарить ей красную розу и не обратил бы внимания на розовые или белые.
– Так кавалер - цветочник?
– Послушай-ка, дорогая, эту историю и ты сама поймешь, какого цвета должен быть этот цветок.
– Эн поудобней устроилась в кресле. Кстати, у нас будет прекрасный повод выяснить отношения к хеппи-энду... И так...
3.
Помнишь Вену пятидесятых? Разумеется, нет. Вы с Родриго жили в Испании. А я...
– спохватившись, Эн замолкла и настороженно взглянула на сестру.
– Это неважно. Господи, как легко быть счастливой в молодости! Особенно, когда позади длинная война, вновь царственно сверкают до блеска с отмытыми окнами дворцы, как ни в чем не бывало рассыпают струи фонтаны, а в скверах и парках Ринга вовсю цветут розы! В те годы их было фантастически много, словно жизнь брала реванш за годы мрака, тяжелого траура, потерь и лишений. Кое-где ещё просили милостыню инвалиды на костылях и гремучих деревянных тележках, но дамы напрочь забыли костюмы с ватными плечами, серую военизированную убогость и с упоением вернулись к женственности. Талия, затянутая в рюмочку, колокол пышной юбки, под ней - шуршащий ворох крахмальных оборок, высокие тонкие каблучки и на голове - копна жесткого начеса. Вначале, пока парфюмерные фирмы не спохватились, многие сами укрепляли прически, смачивая волосы подсахаренной водой или пивом.
А эти восхитительные новые слова: капрон, нейлон, элластик, рок-н-рол, твист, мьюзикл! Танцевали везде - в дансингах, кафе, ресторанах, в парках и просто на улицах. Оркестр не обязателен, патефоны ушли в прошлое - на подоконниках лихо крутили бабины катушечные магнитофоны. А варьете! Тем, кто пережил войну, все казалось особенно ярким, вкусным, праздничным, словно выпущенному на свободу узнику или человеку, улизнувшему с больничной койки.
– Ну...
– Ди задержала крючок, припоминая прошлое.
– Не всем так уж было сладко. Люди потеряли близких, родину, дом. Еще мыкались по свету беженцы, калеки. Вздыхала о прошлом разоренная и захваченная Советами Восточная Европа, искромсанный Берлин.
– Ах, Ди, я не о том! Несчастья всегда довольно, чтобы жить не просыхая от слез. Уверяю тебя, это значительно проще, чем противостоять мраку, сохранить в душе радость несмотря ни на что. Таких людей зачастую называют легковесными, поверхностными. Но к ним тянутся, как к лесному костру в зимнюю стужу. Агнес Палоши, например, просто не могла не танцевать. Когда кончилась война, ей исполнилось тринадцать. Она уже успела осиротеть, потерять дом и хлебнуть немало горестей из тех, о которых ты поминала. Но девочка танцевала! Двоюродная тетка, жившая в окрестностях Вены, забрала себе дочку погибшей в Будапеште сестры, хотя сама растила без мужа троих детей. Нищета жуткая - на всех детей две пары обуви и брюк жидкая похлебка каждый день.