Журнал «Вокруг Света» №07 за 1988 год
Шрифт:
Целый день сотня шла по следу. К вечеру, когда стало ясно, что Скил уходит к Донаю, во Фракию, Овлур велел прекратить преследование. Куда еще спасаться поклоннику чужого Диониса, как не во Фракию, где, как говорят, и народился этот самый Дионис! Теперь надо было скакать, не останавливаясь, чтобы скорей принести домой весть о бегстве царя.
Ночи были душные, совсем не осенние. Или это только казалось Овлуру, охваченному тревогой и душевными
Не спал Овлур во время коротких ночных остановок, когда нужно было дать отдых коням и размять занемевшие ноги, ходил один по степи и все думал: чем обернемся для рода-племени эта царева измена? Не привел бы он в степь чужеземцев, не указал бы дорогу к могилам предков.
Когда эта мысль впервые пришла к Овлуру, он рассмеялся невесело, и смех его был похож на лай лисицы. Мало ли, что такое почти невозможно. Но речь шла о слишком серьезном деле, чтобы пренебрегать даже малой малостью...
Он рассказывал старейшинам о случившемся, сняв с себя все оружие в знак печали и готовности сразу же принять любую кару. Но старейшин мало озаботила судьба Овлура. Первое, что сделали они,— выбрали нового царя, брата Скила. А первое, что сделал новый царь,— велел Овлуру тотчас же готовить поход.
Даже Овлур, сызмала знающий обычаи своего древнего народа, не предполагал, что случившееся всколыхнет всю степь. Тысячи за тысячами уходили на закат, туда, где у глубоких вод Доная, находились владения фракийцев.
Кони стелились над ковылями черными, рыжими, серыми птицами, и не было силы, которая могла бы остановить эту лавину. Донапр, Донастр, а тем более мелкие реки перемахнули разом где вброд, где вплавь. А перед могучим Донаем остановились, растеклись по низким берегам, и ни человеку, ни зверю, ни птице не было ни прохода, ни пролета.
День стояли, и другой, и третий, ждали вестей от высланной вперед сотни. Овлур вел ее, не страшась ничего. Он уже испил свою чашу позора и теперь искал смерти в бою. Но фракийцы в бой не вступали, маячили конными отрядами впереди по холмам и исчезали, словно заманивали.
Поутру четвертого дня сотня вернулась целой и невредимой, привезла Скила.
Овлур стоял перед новым скифским царем, ждал решения.
— Что сказали фракийцы? — спросил царь.
— Сказали: пусть скифы забирают своего изменника и уходят. Сказали: тот, кто не дорожил своим, чужим тем более дорожить не будет. Фракии изменники не нужны...
— Скифии они тоже не нужны,— резко бросил царь.— Пусть остается на чужбине.
— Брат! — с ужасом и надеждой в голосе вскричал Скил.
— Пусть остается здесь, в этих болотах.— Блеснувшим на солнце акинаком царь указал на густые заросли камышей.— Отведи его туда. Твоя, Овлур, вина, тебе ее и искупать.
Овлур вернулся скоро, с короткого меча капала кровь. Он протянул к царю руку и разжал кулак. На мозолистых буграх ладони тускло поблескивало золотое кольцо.
— Скилу оно больше не нужно, возьми.
— Мне оно тоже не нужно,— сказал царь.
— Это кольцо принадлежало твоему деду.
Царь взял его двумя пальцами, осторожно, словно оно было горячим, поднес к глазам. На перстне была изображена богиня Табити, сидящая на троне с зеркалом в руках. Рядом греческими буквами вырезано имя Скила и еще одно имя — Аргот.
Царь с силой сжал кулак, почувствовал, как подалось, смялось кольцо. Аргот — так звали деда, которого он едва помнил. Овлур стоял перед царем, ждал. Конь нетерпеливо переступал ногами, фыркал в лицо Овлура. И все в свите царской ждали. Старые, привыкшие к походам и боям воины готовы были ринуться туда, куда укажет царь. А царь смотрел на свою руку, на побелевшие, сжатые в кулак, пальцы и медлил.
Вдруг он резко отшвырнул кольцо далеко от себя, в камыши, где остался Скил.
— Оно осквернено изменой,— глухо выкрикнул царь. И, вскинув коня на дыбы, понесся по берегу реки, поворачивавшей на восход. И вся свита поскакала за ним. И сотня за сотней, тысяча за тысячей потянулись следом.
Скифская конница уходила в свои степи...
Увидеть минувшее
Прошлое скрыто от нас толщей ушедших лет — столетий и тысячелетий. По материалам археологических раскопок или письменным источникам историки узнают о событиях, происходивших в весьма отдаленное от нас время. Но, зная отдельные факты, кратко и сухо изложенные в документах или художественно поданные в мифах и сказаниях, все же доподлинно точно нам никогда не станет известно, каким образом все происходило. Можно лишь предположить, как складывались события, реконструировав определенный момент из жизни далеких предков, и таким образом как бы увидеть все собственными глазами. Писатель должен обладать обширными историческими знаниями. Он не может позволить себе уйти в одно домысливание, пренебречь фактами. Когда литературная версия прошлых событий строится на основе документальных свидетельств.
Эта форма художественного изложения истории наиболее доходчива, а значит, значительнее воспитательная роль ее.
Доказательством тому предлагаемый рассказ В. Рыбина «Отступник». В нем речь идет о том периоде в истории скифов и греческих колоний Причерноморья — в частности Ольвии,— когда скифское общество испытывало мощное влияние — социально-экономическое, политическое, культурное — со стороны греков, все более и более явственно обнаруживая черты разложения родоплеменного строя и выходя на дорогу создания раннекланового общества.
Автор убедительно и доказательно рисует картину переломного момента в верхах скифского общества, когда национальное достоинство, память предков, честь и долг предаются за миг веселья; когда забывают, что чужеземцы не могут дать волю и благо собственному народу и предавший его — обречен.
А. Сахаров, доктор исторических наук
Владимир Рыбин