Звездный час по тарифу
Шрифт:
– Но давайте не будем вспоминать о прошлом, – заявил президент Коваччо. – Сеньора Сан-Донато, сеньор Христополус, мы рады приветствовать вас на этом скромном празднике!
Когда президентская чета покинула их, Андреас спросил:
– Дорогая, если этот прием, на котором присутствует не меньше тысячи человек, по мнению президента – скромный, то что же с его точки зрения «шикарный прием»! И вообще, насколько мне известно, бюджет республики находится в весьма плачевном состоянии, так откуда же взялись средства на эту вечеринку?
Ксения заметила:
– Этот праздник спонсировали благодарные представители бизнеса, и я в том числе. На юбилей Изабеллы каждый пожертвовал пару
– А сколько же ей исполнилось? – попытался выведать Андреас. – Тридцать? Или сорок? Она, как эльф, не имеет возраста.
– Истина, как известно, лежит где-то посередине, – с лукавой улыбкой произнесла Ксения. – Это – государственная тайна, но Изабелле сегодня исполнилось тридцать пять.
Прием был в самом разгаре. Ксения перебрасывалась ничего не значащими фразами со знакомыми и скучала. Зато Андреас, как она без удовольствия отметила, чувствовал себя в своей тарелке: президент смеялся над его забавными историями уже в течение получаса.
Ксения украдкой взглянула на старинные часы – четверть одиннадцатого, а прием продлится до полуночи. Это значит, что еще почти два часа ей придется провести в президентском дворце. Ксения подумала о погребении родителей, которое было намечено на следующий день: на нем будут присутствовать только родственники. И она никак не могла отделаться от мысли о том, что провожать в последний путь отца и маму будет человек, который организовал их смерть.
Ей стало душно. Андреас продолжал развлекать президента и его супругу веселыми историями из греческой политики. Ксения вышла на балкон, который выходил в сад. Били струи подсвеченных фонтанов, на полночь был запланирован фейерверк в честь именинницы. Ксения оперлась на мраморную балюстраду и ощутила горечь. Она задрала голову и уставилась на темное небо, сиявшее мириадами звезд.
– Сеньора Сан-Донато? – услышала она знакомый голос и обернулась.
Перед ней стоял высокий молодой мужчина. И откуда ей знакомы его дерзкие глаза и мальчишеская усмешка?
– Вы меня не узнаете? – произнес он. – Феликс Разумовский, русский журналист, который недавно брал у вас интервью.
– Я вас узнала, – солгала Ксения.
Ее смутило не то, что она забыла имя этого нахального русского, а то, что она никак не могла выбросить из головы его смазливую физиономию.
– Так говорят почти все, сеньора, но не многие помнят меня, – заметил журналист. – Понимаете, профиль моей работы таков, что не привлекать к себе внимание – это благо.
Ксения заявила:
– Это помогает вам пробраться в дом к жертве репортажа под видом разносчика пиццы или водопроводчика, сеньор Разумовский?
Феликс улыбнулся, и Ксения отметила, что улыбка у него чрезвычайно сексуальная. И о чем это она думает? Она – без пяти минут замужняя дама, ее жених Андреас всего в паре шагов, а она любезничает с этим русским.
– К сожалению, я занята, – сказала Ксения весьма сердито. И на кого она сердится – на этого прощелыгу? Он для нее ничего не значит!
– Разрешите вам не поверить, – заявил журналист.
Ксения задохнулась от подобной наглости.
– Что вы сказали, сеньор Разумовский? – произнесла она, чувствуя, что краска стыда заливает ее щеки. – Я вас правильно поняла?
– Уверен, что правильно. – Феликс снова рассмеялся, и Ксения не могла отделаться от мысли, что этот молодчик наверняка просыпается каждое утро в объятиях новой подружки – вне всяких сомнений, длинноногой пустоголовой модели или третьеразрядной актрисульки. – Я говорю по-испански весьма сносно, – продолжал журналист. – И это, как и стремление к незаметности, еще одно требование моей работы. Знаете, мои родители были известными учеными-лингвистами, крупнейшими специалистами по компаративной лингвистике, в нашем доме, сколько себя помню, постоянно говорили на разнообразных языках. Отец, например, мог начать фразу по-английски, а завершить ее по-итальянски. Мама же отвечала ему русскими междометиями и продолжала по-французски или по-испански. А вот ругались они всегда исключительно по-немецки – язык Гете и Шиллера очень звучно передает негативные человеческие эмоции...
Ксения едко заметила:
– Сеньор журналист, я, безусловно, рада, что вы, оказывается, лингвистический гений, но у меня нет желания беседовать с вами об этом. Всего наилучшего!
Она направилась к двери в зал и, не удержавшись, обернулась и добавила:
–Кстати, передавайте привет своим родителям. Как это по-русски: «доу свиданниа»?
– Мои родители умерли, – спокойным тоном ответил журналист.
Ксению бросило в жар. Она хотела отшить верткого журналиста хлесткой фразой, а получилось, что она поступила бестактно и оскорбила его.
– Мне... Мне очень жаль, – произнесла Ксения примирительно. Она вернулась к мраморной балюстраде. Разумовский молчал.
Чтобы сгладить свою неловкость, Ксения сказала:
– Мне действительно очень жаль, сеньор журналист. Боюсь, что это звучит бестактно, но я знаю, что такое потерять родителей...
Журналист, устремив взгляд к звездам, тихо заметил:
– Это был несчастный случай. Моя судьба чем-то похожа на вашу, сеньора Сан-Донато. Мои родители возвращались с международного лингвистического симпозиума в Лос-Анджелесе, и их самолет...
Он замолчал. Ксении внезапно стало жаль русского. Когда-то она была уверена, что только маленькая девочка по имени Ксения может испытывать чувство неизбывного горя и плакать по ночам, думая о родителях. Время показало, что это не так.
– Если вам тяжело, то не надо говорить об этом, – промолвила Ксения. – Я сама предпочитаю не затрагивать эту тему, хотя люди, как вы знаете, чрезвычайно бестактны, причем они более всего бестактны, когда стараются быть тактичными. Сколько раз мне приходилось выслушивать от малознакомых или незнакомых личностей: «Ах, бедная девочка, как тебе не повезло, ты же – круглая сирота». И каждый норовил при этом погладить меня по голове или потрепать по щечке! И мне приходилось сносить все это – фальшивые соболезнования, натужные улыбки, напыщенные фразы и праздный интерес: а сколько же миллиардов унаследовала эта девчонка? Мне так хотелось закричать, затопать ногами, завизжать или попросту бухнуться на пол и зарыдать, но я ни разу этого не сделала. Если бы подобный фортель выкинула обыкновенная девчонка восьми или девяти лет, это было бы вполне естественно, никто бы не посмел упрекнуть ее. Но я, Ксения Сан-Донато, не имела на это права! Я не имела права разозлиться, прилюдно заплакать или сказать надоевшему лысому старику-министру или сверкающей бриллиантами даме: «Оставьте меня в покое!» Никто не хотел знать, как мне тяжело, зато всем требовалось одно: чтобы я была сильной!
Ксения смолкла, переводя дыхание. Самым близким человеком для нее был Андреас, но даже с ним она не откровенничала на эту тему. И вот она выложила как на духу все, что ее угнетало в течение семнадцати лет, человеку, которого видит второй раз в жизни. Человеку? Да он же журналист!
Ксения прокляла себя и едва не заскрипела зубами от злости на собственную несдержанность – этот русский напечатает ее идущий из глубины души монолог в своем глянцевом журнале или, что еще вероятнее, продаст права на публикацию крупнейшим мировым изданиям, специализирующимся на собирании слухов и сплетен о знаменитостях.