Алики-малики
Шрифт:
— Как члены правления? — спрашивает Клычков.
— Мать у него больная, батька только что вышел из больницы. А ещё у них сын, как его, Митроха, здоровый такой.
— Так он в армии.
— Один в армии, другой в училище, это кто же работать будет? Отложи-ка заявление. Следующий кто там?
Истратов вскидывает голову. Это о ком же речь — не о Димке ли Петренко? Диму он знает, хороший был ученик, старательный и до родителей очень заботливый. Нет, такой не оставит больных стариков, кончит училище и вернётся в колхоз.
Пока Истратов думает о своём бывшем ученике Петренко, переходят к следующим заявлениям — слова вставить он так и не успевает. Да и неловко встревать ни с того ни с сего. Тем более что двери то и дело открываются и кто-нибудь заглядывает. Слышно, как в прихожей Саввишна кого-то распекает и гремит метёлкой под самой дверью.
— А ну сдвинься в сторонку.
Она шурует угли кочерёжкой, подтаскивает табуретку и закрывает вьюшку.
— Не рано ли закрываешь? А то угорим невзначай.
— Как ещё от заседаниев своих не угорели — сидите и толчёте, и толчёте…
Все смеются. Входит радист Игнат Сырцов.
— Григорий Ермолаич, как насчёт вечерней передачи? Сами читать будете али мне?
— А текст готов?
Игнат достаёт из папки листок. Григорий разглаживает листок перед собой, Герман подвигает ему карандаш.
— Так вот лучше, — Григорий пробегает листок глазами и кое-где жирно подчёркивает. — Сам почитаешь. Только не гундось, как дьякон.
— Вы бы сами-то…
— Нет у меня времени — речь мне ещё на партконференцию готовить.
Когда правление кончается и все расходятся, Григорий с хрустом расправляет плечи. Он ласково глядит на Ефима.
— Видишь, какая каторга, а? А ты говоришь! В школе-то всё в порядке — Федька-то, чёртов сын, прихворнул малость, недельку дома посидит, ладно? Ничего учится, тянет? На троечки? Троечка русская — на ней, брат, самая быстрая езда! Ха-ха! Помнишь такого Брошку Данилова? Он из Стратоновки к нам в школу бегал, по два года в классе сидел, а сейчас, думаешь, кто? Начальником в горторге. Вот получил письмецо, — Григорий долго ищет, не находит и машет рукой. — Одним словом, собирается к нам на Октябрьские отдохнуть, погулять. Ну, заодно овощишками интересуется, контрактик предлагает на будущий год. Такой ледащенький, а тоже, вишь, выскочил в люди…
Григорий достаёт сигареты с фильтром, закуривает, предлагает Ефиму, задумчиво и вопросительно смотрит ему в глаза.
— Дело, понимаешь, такое, не знаю, как и подъехать к тебе…
— А ты подъезжай, не тушуйся…
— Одним словом, не поможешь мне с зачётной работой по химии? Прислали вот тут, — Григорий ищет, перебирает бумаги на столе. — Вот она, проклятая. Контрольную надо сделать и послать. Чёрт знает, может, ерунда какая, да ты сам видишь — зашиваюсь, когда мне? Не выручишь, а?
Красивые серые глаза его теряют обычную жестковатость и смотрят на Ефима застенчиво, по-девичьи. Ефиму от души
— Хорошо, Гриша, посмотрю. Я только вот о чём хотел тебе сказать…
Раздаётся звонок телефона.
— Кто там ещё? — Клычков снимает трубку, дует в неё. — Алло! Иван Ваныч? Моё почтение! Слушаю. Приехать? Ко мне? Ну, ну, давайте! Сообразим что-нибудь. Сколько, говоришь? Одиннадцать человек? — Он прикрывает трубку рукой и шёпотом Ефиму: — Одиннадцать человек — делегация с Украины. Мать честная, орава какая! — И снова в трубку: — Мне что — хоть тридцать присылай. На поляночке, говоришь? Ха-ха! Не получится. Погода не та. Однако жду.
Кладёт трубку и блестит глазами на Ефима.
— Делегация с Украины! Н-да! Это я Аверкиеву здоровенную дулю вставлю. Всё ж наш колхоз не забывают…
Клычков встаёт, сгребает со стола в ящик бумаги, глаза опять озабоченные.
— Вот чёрт, чуть не забыл. Звонили из района, просили речугу приготовить. — Он шарит на столе, в ящике, наконец находит. — Ты уж заодно посмотри, что я тут набросал. Насчёт ошибочек проверь, а то Герман-то не больно грамотен.
Григорий, однако, листок не отдаёт, а углубляется в чтение своей речи и смущённо улыбается.
— А что? Ничего! Ловко это я насчёт мелиорации! Мне бы средств на осушку болота, я бы показал Аверкиеву, где раки зимуют. Ты посмотри. Может, чего от себя добавишь — пожалуйста. Конец бы получше. А когда, скажи мне, речи готовить? Читать газеты некогда — вон, гляди, приносят, сколько накопилось. Не успеешь просмотреть, а Саввишна на растопку берёт. Жизнь!
— Я вот о чём хотел сказать, — вставляет наконец слово Истратов. — Тут вы от Петренков заявление разбирали, так надо бы, я думаю, стариков уважить и парня в училище отпустить…
— Одного отпустить, другого отпустить, так кто же останется? Ведь их потом обратно калачом не заманишь…
— Димку-то знаю, он вернётся. Как же он больную мать оставит? Да и колхозу от него проку больше будет после училища…
Григорий вздыхает.
— Ладно, пускай едет, раз такое твоё мнение…
— И потом ты Лукашову обещал насчёт прибавки к пенсии…
— Герману не говорил? Ну, дай-ка я запишу себе в календаре… Вот и ладно, пускай люди радуются… Больше ничего у тебя ко мне?
Истратов встал, довольный. Важные дела сделал.
— Брёвна бы мне для мосточка через ручей, да извини — пустяки всё это…
— Это почему же пустяки? — Клычков снимает трубку и энергично дует в неё. — Гурий? Кныш у тебя? Ты вот что, на денёк отпусти его в школу. Как так? А где он? — И, положив трубку, извиняясь: — Тебе какой мосточек?
— Через овраг на Жуково. Ребята ходят, падают.
— Тьфу ты! — смеётся Клычков. — Всего и делов. Да вот Кныша, понимаешь, нет. А сами не можете? Н-да. Ну ладно, через неделю, как вернётся, прямо же к тебе и пошлю. Будь спокоен, всё сделаем.