Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20
Шрифт:
На линии обороны Рощина встретил бывший начальник штаба отдельного саперного полка девятнадцатой армии полковник Сабеев, приземистый, широкий в плечах человек. Лицо круглое, приплюснутое, и на нем узкие, с хитринкой глаза, широкий, как бы раздавленный нос. В длинной до пят шинели, он более всего походил на кавалериста, нежели на сапера, дело, однако, знал, в мирной жизни был инженером-строителем, к кавалерии отношения не имел. В отряде он появился недавно. Его с группой командиров и бойцов вывел на базу «маяк». Шли они не в пример другим группам организованно, каждый сохранил документы, личное оружие. Хотели было идти дальше, но Рощин, следуя приказу фронта подчинять выходящих из окружения бойцов и командиров независимо от звания, оставил их на базе. Сабеев согласился не сразу. Они рассчитывали отдохнуть на базе,
— Здравствуйте. Показывайте, что вы здесь наворотили, товарищ полковник, — сказал Рощин, соскакивая с коня.
Сабеев повел командира отряда по позициям, показывая линию обороны, отрытые окопы, ячейки, западни для танков и бронетранспортеров на участках возможного проникновения противника, древесно-земляные огневые точки, ямы-ловушки для пехоты, все то, что успели сделать за эти дни. Шел рядом с Рощиным, рассказывая и объясняя, отвлекаясь, если замечал непорядок. «Думать, думать надо, товарищи бойцы, — говорил он чуть осипшим голосом, указывая на промахи. — Чаще ставьте себя на место врага. Вот ты немец, — подходил он к бойцу, — тебе надо наступать, бежать вперед, а тут огонь, ты ищешь укрытия. Где? — спрашивал Сабеев, оглядывался, указывал рукой на дерево. — Чем не прикрытие? Туда ты и побежишь, и плюхнешься с ходу под ствол. Здесь и надо копать ловушку». Сабеев пережил контузию, когда они выходили из окружения, стал глуховат, старался говорить громко, отчего и сел его голос. Задачи тем не менее ставил интересно, объяснял предметно, бойцы к нему прислушивались. Сабеев сам придумал ямы-ловушки, показывал их Рощину не без гордости. Эти ямы копались во всех секторах обстрела. Глубина полтора-два метра. В дно каждой ямы заколачивались заостренные колья. Острые концы кольев вымачивали в воде, чтобы они замерзли, стали крепче. Ямы укрывали ветками, тонким слоем дерна. Ловушки сооружались за бугорками, за пнями, за стволами деревьев, то есть за каждым естественным укрытием. Сооружались завалы. «На безрыбье и рак рыба, — говорил Сабеев, — но в нашей обстановке мы должны использовать каждую возможность». Рощин с ним согласился. Сабеев свое дело знает, за линию обороны можно не беспокоиться.
В сумерках Рощин вернулся в землянку. Надо было готовить к переходу радиста. Если бы он не отправил Никонова, можно было бы срочно отозвать десантников и им поручить сопровождение и охрану рации. Десантников под рукой не было. Боевые группы ушли на задание. Семушкин запретил выход рации в эфир с базы. Кого послать? Более всего для этой цели подходил младший лейтенант Кулагин. Он немного отошел после встречи с немцами, побега из колонны военнопленных, прыжка с моста в реку, скитания по лесам, всего того, что ему пришлось пережить. Ему бы, конечно, поручить другое задание, связанное с нападением на немцев, ему отомстить надо за себя, за те унижения, которые пришлось пережить, но и охрана рации задание боевое, неизвестно, как обернется. Район Колотовских торфоразработок немцы не могли не взять на заметку. Об этом Рощин помнил постоянно. Возможно, что немцы станут прочесывать лес под Колотово. Возможно, предстоят тяжелые бои. Кулагин выполнит задание, в нем много накипело. Рощин вызвал младшего лейтенанта, вместе с ним они стали отбирать людей для предстоящего перехода и охраны рации.
Генерал-майор Веденеев, полковник Бородин лежали в одной полуземлянке. Пахло сеном, на котором лежали раненые, смолой от лапника, устилавшего земляной пол. Сквозь единственное окно проникало достаточно света, чтобы разглядеть бревенчатые стены, подобие стола у окна, чурки для сидения, печь. Печи были во всех землянках. Удивительное дело, думал Семушкин, оглядывая землянку, забрались в такую глухомань, под рукой ни кирпичей, ни других строительных материалов, а умельцы нашлись. Раздобыли глину. Часть печек изготовили из железных бочек, другие — выложили из того, что нашли, что оказалось под рукой. В ход шли лемехи от плугов, опорные плиты минометов, щиты от пулеметов, ржавые, искореженные, неизвестно где и кем подобранные. Кирпичи заменили камни-кругляши. В общем, голь на выдумки хитра, что было под рукой, то и использовали. Вытяжные трубы сделали из пустых орудийных гильз, отрезая донную капсюльную часть, наращивая их, вставляя одну в другую. Получилось. Тянут трубы, топятся печи, выгоняя сырость из полуземлянок.
Веденеев плох. Длинный, худой, бледный. Лежит не шевелясь, тяжело дышит. Часто впадает в забытье. Бородин спит. По словам военврача Петрова, чувствует он себя лучше Веденеева. Он моложе, крепче, ему не пришлось пережить того потрясения в послеоперационный период, когда автоколонну с ранеными буквально раздавили немецкие танки. Отправляясь на задание, Семушкин видел фотографии руководителей армии, в том числе и полковника Бородина. Запомнились крупные черты лица, родинка над левой бровью, твердый взгляд, широкий, как бы раздвоенный подбородок. Сейчас и подбородок вытянулся, лицо удлинилось, поблекла родинка. Болезнь не красит человека. В лесной оздоровительной школе Бородин настаивал перед Петровым, чтобы к нему пришел командир отряда. Военврач не разрешил. Сразу после осмотра раненых стали готовить к операциям. Потом был переход. Пробирались такими чащами, что людей, перенесших операции, снимали с телег, несли на руках. Не до разговоров было. Только здесь, на острове Баева болота, Петров разрешил встречу. Семушкин пришел к полковнику, а тот заснул.
И Семушкин, и Петров стояли возле полковника, решая, как быть. Ждать, когда Бородин проснется, или уйти? В это время полковник открыл глаза. Пристально, как показалось Семушкину, посмотрел на него. С лица перевел взгляд на петлицы. Иван Захарович, в свою очередь, скосился в сторону Петрова. Военврач кивнул, подходи, мол. Оставил их одних. Семушкин сел на высокий чурбак возле лежака Бородина.
— Старший…
— Старший лейтенант Госбезопасности Семушкин, товарищ полковник, — доложил Иван Захарович.
Бородин попытался приподняться, Семушкин поправил подушку, помог полковнику устроиться поудобнее.
— Вы откуда? — спросил Бородин.
— Из Москвы, товарищ полковник.
Семушкин назвал Григорьева.
— Петр Иванович…
Глаза у Бородина ожили, по лицу пробежало подобие улыбки. Он знал Григорьева. Удовлетворился ответом Семушкина. Так понял Иван Захарович улыбку полковника. Понял и то, с каким трудом даются Бородину слова. На лбу у раненого выступили мелкие капли пота. Семушкин достал носовой платок, осторожно промакнул капли пота.
— Вам тяжело, товарищ полковник, — предупредил он, — может быть, перенесем разговор?
— Нет… Возьмите мой планшет… Под подушкой…
Семушкин достал планшет.
— Код «Астра» вы знаете? — спросил Бородин.
— Да, — кивнул Семушкин.
— Достаньте запись.
Семушкин достал вчетверо сложенный листок бумаги, испещренный четырехзначными колонками цифр.
— Мы успели закопать сейф, — все так же тяжело, с присвистом, скорее шептал, чем говорил Бородин. — Там… в Заборье. Место указано…
— О том, что произошло в Заборье, о десанте, о судьбе командующего армией мы знаем из рассказа майора Хвостова, — поторопился объяснить Семушкин, но полковник, похоже, пропустил эти слова без внимания.
— В сейфе… Оперативные документы штаба… Личные дела комсостава… Список людей, оставленных в Лиховске, на железнодорожной станции Кутово. Мы не успели им передать рации… Они спрятаны… Вы узнаете из записей… Проверьте этих людей… Обеспечьте их связью… Данные зашифрованы тем же кодом… «Астра».
Бородин прикрыл глаза, левое веко у него чуть подрагивало. Снова выступили капли пота. Чувствовалось, что на разговор он потратил слишком много сил. Семушкин приподнялся с чурбака, склонился над полковником. Он не услышал от Бородина ни просьб, ни вопросов о положении на фронте, понял, что личная судьба волнует полковника меньше, чем судьба дела, которое он должен был довести до конца. Семушкин не мог уйти, не приободрив раненого, не сказав ему успокаивающих слов.
— Не произносите никаких слов, товарищ полковник, вам это тяжело. Сосредоточьте внимание на том, что я скажу. Фронт отошел к Москве, но он держится, положение стабилизируется. Наносятся ответные удары. Ждем перемен. Ударим сильнее, чем под Ельней. Поиск штаба вашей армии контролирует Ставка Верховного Главнокомандования. Есть, действует аэродром, мы принимаем самолеты. Как только позволит состояние вашего здоровья, вас немедленно отправят за линию фронта. Вывезем всех тяжелораненых. Ваше задание будет выполнено.