Белый шиповник. Сборник повестей
Шрифт:
На стоянке было несколько машин. Видно, стояли они давно: на них успел жёлтый лист нападать. В первой машине шофёр читал книжку. Панама решительно открыл дверцу, сел рядом и протянул бумажку:
– Здрасте, отвезите меня вот по этому адресу…
– Есть!
– сказал водитель и начал выруливать со стоянки.
– Собака, что ли?
– спросил он, когда они понеслись по улице.
– Где?
– спросил Панама.
– Да вот лечить-то?
– Кого?
Шофёр как-то странно на него посмотрел.
– Я говорю, зачем в институт-то едешь?
– В какой?
– Да ты хоть знаешь,
– Там написано, - глядя прямо перед собой, ответил Панама.
– Там написано: “Ветеринарный институт”, вот я и спрашиваю, собака, что ли, заболела?
– Нет, - ответил Панама, - я с письмом…
– А, - сказал шофёр, - другое дело… А то я раза три доктора по адресам возил. Смехота! То у щенков зубки режутся, то кошка окотиться не может. Как сбесились все. А один едет, чуть не плачет - рыбки заболели! А рыбки-то эти гроша ломаного не стоят, и на сковородку-то не положишь.
Панаме почему-то стало очень скверно. И неожиданно для себя он сказал:
– У меня тоже рыбки есть!
– Хотя никаких рыбок у него не было.
– Ты - пацан, ты - другое дело. А тут взрослый дядька в игрушки играется!..
– Всё лучше, чем водку пить!
– сказал Панама и сам себе удивился.
– Это точно, конечно… - сказал шофёр и замолчал.
Панама выскочил из машины, бодро толкнул дверь института, но сердце у него бешено колотилось.
В большом вестибюле, за никелированным забором стояла толстая тётка с громадной кобурой на боку.
– Тётя, извините, пожалуйста, могу я видеть Петра Григорьевича Николаева?
– Пропуск заказан?
– рявкнула тётка.
– Нет, тётя, я с письмом, - сказал Панама самым вежливым голосом, на который был способен.
– Звони по телефону!
Панама набрал номер, написанный в бумажке.
– Можно попросить Петра Григорьевича, извините, пожалуйста…
– Его нет!
– И трубка загудела.
Панама опять набрал номер.
– А где Пётр Григорьевич? Извините, пожалуйста.
– На конференции!
– И трубка загудела.
– Тётя, - сказал Панама, - у меня важное дело. Можно, я отнесу письмо?
– Оставляй на охране. Пойдёт домой, я передам.
– Борис Степанович велел в собственные руки. Тётя, это очень важно! Можно, я пройду? Я вам портфель в залог оставлю.
– Да на что мне твой портфель с двойками! Сказано: без пропуска не пущу. Так что уходи отсюда!
Пошёл Панама на улицу, получил по спине вертящейся дверью, сел на скамейку. Думает. “Никчёмный, - думает, - я человек. Борис Степанович с таким лицом белым из класса в учительскую носился, а я его письмо отдать не могу… Панама я, панама!” А в горле уже ком стоит.
Вдруг машина подъезжает. Странная какая-то. Пузатая. Автобус не автобус, бочка не бочка… Шофёр с бумажками в руках выскочил, в институт побежал. Потом из фургона дядька в ватнике вышел и тоже в институт пошёл, дверь не закрыл.
Панаму как кипятком окатило. Встал он, носом пошмыгал и медленно к фургону двинулся. А кровь в ушах - бух-бух-бух… Медленно поднялся в машину и дверь за собой захлопнул.
Темно в машине и пахнет, как в цирке. И чувствует Панама: кто-то дышит.
“А вдруг тут тигры!” Он чуть не взвизгнул со страху. Всей спиной прижался к железной двери, ему захотелось вдавиться в неё, стать маленьким, незаметным. И тут он услышал, как впереди за перегородками что-то затопало и раздалось тонкое, заливистое ржание.
“Кони! Коней везут!” Панама пришёл в себя и только тут почувствовал, как намокла у него от пота рубаха. Он сунул руку в темноту, и пальцы его нащупали тёплую конскую шкуру. Потом он почувствовал, как в ладонь его стали тыкаться шёлковые лошадиные губы…
Машина дёрнулась, поехала. Стала. Открылась дверь, и в ослепительном свете хриплый голос сказал:
– Выводи жеребца из первой секции.
Глава пятая
РАЗВЕ ЭТО АЙБОЛИТ?
Панама постоял, привыкая к свету. Вокруг него были железные перегородки, а из-за них высовывались конские головы. Он присмотрелся, открыл дверь и оказался в проходе, как раз позади коня, которого выводили. Конь вышел, за ним потихонечку Панама. Никто его и не видел. А дальше куда идти? Недалеко от машины во дворе стояла группа людей в белых халатах. Они стояли спиной к Панаме и слушали кого-то в середине группы. Тот, невидимый Панаме, говорил:
– В нашем институте впервые в мире создана промышленная установка для получения желудочного сока, а также различных препаратов на основе конской крови. Желудочный сок берут один - два раза в неделю по шесть - семь литров за раз. После обработки он идёт в лечебные учреждения. Для получения препаратов из крови мы поступаем следующим образом. В кровь совершенно здоровых, многократно проверенных коней вводятся болезнетворные токсины таких страшных болезней, как гангрена, столбняк, дифтерия, и целого ряда других, против которых до недавнего времени медицина ничего не могла сделать. В крови заражённых животных образуются защитные вещества. На основе этой крови мы получаем сыворотку, которая не только излечивает больных людей, но и делает человека невосприимчивым к заболеванию. За время использования одной лошади мы получаем шестнадцать - двадцать тысяч доз сыворотки.
– Згажиде бажалузда, - проговорил огромный врач-африканец, - зголько живед лошад?
– Кровь мы берём периодически, давая коням три - четыре недели отдыха, однако лошадей хватает весьма ненадолго… Потом они поступают в зоопарк на корм хищникам.
– Голос рассказчика вдруг сделался грустным.
– Вот сейчас к нам как раз поступила новая партия лошадей, специально отобранных на конных заводах.
Тут все повернулись и увидели Панаму.
– Это что за явление?
– удивился пожилой доктор, тот, что рассказывал про промышленную установку.
– Я не явление. Я Пономарёв! Мне Пётр Григорьевич нужен, у меня к нему письмо!
– Давай! Я Пётр Григорьевич. Проходите, товарищи, смотрите.
– Он снял очки и, держа бумажку у самых глаз, начал читать.
В это время через двор проводили лошадей. Они были все как на подбор, очень высокие. Панама таких никогда не видел. Копи шли, нервно подрагивая кожей и всхрапывая. Огромный рыжий жеребец вдруг рванулся и стал на дыбы. Конюхи закричали страшными голосами и повисли на верёвках, как акробаты. Копь проволок их, мотая головой, через двор, тут его скрутили и завели в дверь дома, которая зияла как тёмная пропасть.