Блаженные шуты (Блаженные)
Шрифт:
В Клементе нет тепла. От ее бледности бросает в холод. Снова и снова нашептывает она красивые сказки про Иоланту, Тристана и Изольду, Абеляра и Элоизу… [30] Пусть шепчет, коли хочется. Белобрысая дурочка влюблена. Что только я с ней не вытворяю, каждый раз новые кунштюки придумываю, а Клемента рада унижаться. Я же для пущей остроты ощущений воображаю себя с огнегривой Гарпией.
От Гарпии ни спрятаться, ни скрыться. Накануне вот снова пригрезилась — не наяву же это было! Я видел ее лишь миг за окном сторожки. Отблески
30
Пьер Абеляр — французский философ, теолог, поэт XII века. Воспылал страстью к семнадцатилетней красавице Элоизе, своей ученице. Многолетняя трагическая история их любви нашла отражение в их переписке и автобиографии Абеляра «История моих бедствий».
Клемента шевельнулась подо мной с блеянием, которое у нее означает пылкую страсть. Веки опущены, волосы и гладкая кожа золотятся в отблесках пламени. Желание обожгло мне чресла: чудилось, что в объятиях я сжимаю ту, что за окном… Но вот образ исчез, оставив меня с ненужной Клементой, которая задыхалась, как рыба на берегу. Удовольствие, и без того сомнительное, портила растущая уверенность в том, что лицо Жюльетты мне не пригрезилось. Она увидела меня с Клементой! Не давал покоя ее взгляд, удивленный, гадливый и… неужели разочарованный? Я едва не побежал за ней, даже понимая, как губительно это для моих тщательно разработанных планов. В отчаянии я нагим бросился к окну, не слыша возражений Клементы. Неверная тень впрямь метнулась прочь от сторожки? Точно не скажу.
— Ну, Коломбин, давай!
Я обернулся. Клемента сидела на корточках у камина, догорающее пламя делало ее волосы обманчиво яркими. Едва не задохнувшись от гнева, я подлетел к ней.
— Кто дозволил тебе называть меня по имени?! — Я дернул Клементу за волосы, заставив вскочить, и она сдавленно вскрикнула. Пощечина, еще одна, не так сильно, как хотелось бы, но ее бледные щеки запылали. — Кем ты себя возомнила, парижской куртизанкой? А меня кем?
Клемента заревела как ослица. Почему-то это разозлило меня еще пуще, и я поволок ее, верещащую, на диван.
Разве это битье? Одно название и пара следов на нежном плече да на нежном бедре. Хотя Жюльетта и за царапинку прикончила бы. В Клементиных же глазах читался упрек, но вместе с ним, большими буквами, непонятное удовлетворение, словно битья она и ждала.
— Простите меня, mon p`ere, — просипела она. Ее по-девичьи тоненькая ручка легла на грудь размером с неспелый абрикос, и сосок, якобы соблазнительно, набух. Меня же замутило от одной мысли о прикосновении к ней, но, пожалуй, я и так перебрал с искренностью. Я шагнул к Клементе и нехотя погладил ее по лбу.
26. 27 июля 1610
Святую Марию Морскую каменобойцы увезли на восточную оконечность острова, нещадно изрезанную приливами, и там сбросили в море. Видели это лишь юная настоятельница и Лемерль. Впоследствии он рассказывал, что, когда волны приняли статую, вода забурлила, небо покрылось тучами и день стал ночью. Мы слушали молча, никто не роптал, лишь Жермена буравила Лемерля насмешливым взглядом.
Понятно, не одна я от Лемерля пострадала. Жермена исхудала, лицо вытянулось, на побледневшей коже шрамы еще заметнее. Спит она не лучше меня. Ночами я слышу ее сопение, но Жермена явно притворяется — лежит неподвижно, а дышит судорожно.
Вчера пред самой вигилией Жермена что-то выговаривала Клементе. Слов я не разобрала, а когда Клемента не ответила, догадалась, что белокурая распутница повернулась к Жермене спиной. Бедная Жермена прорыдала от матутинума до лаудесов, но подойти к ней и утешить я не решилась.
Что же до Лемерля… После Барбатре он не балует меня вниманием, и я решила, что Клемента теперь не только на его ложе, но и в его сердце. Дело не в ревности: Лемерлевы утехи меня давно не волнуют, а вот Клемента — злая ехидна, не любит ни меня, ни Флер. Если Лемерль поддался чарам, страшно подумать, какую власть она получит.
Я была в прачечной, когда Лемерль меня разыскал. Стук шагов по плитам подсказал, что он рядом, а звон шпор — что одет для верховой езды. Я опустила охапку белья в бак с кипятком и даже не обернулась: первой заговорить боязно. Щеки горели, но это, верно, от горячего пара, в прачечной он так и клубился. Несколько минут Лемерль молча смотрел на меня, а я так и не обернулась и ни слова не вымолвила. Наконец у него лопнуло терпение.
— Прелестная Гарпия, я ведь не помешал тебе в омовении? — Он нарочно избрал ненавистный мне тон. — Ведь именно чистота, если не внутренняя, то хоть внешняя, суть твоего призвания.
Я примяла белье скалкой.
— Прости, но сегодня мне не до игр. Работа…
— Неужели? Базарный день и столько работы — какая досада!
Я словно к месту приросла.
— Ну, тогда, пожалуй, и мне на рынок не нужно, — заявил Лемерль. — По вони рыбы и простого люда я еще не соскучился.
Тогда я обернулась и посмотрела на него, не боясь, что он увидит боль в моих глазах.
— Что тебе нужно, Ги?
— Ничего, Эйле, лишь твое приятное общество. Чего еще мне желать?
— Не знаю. Наверное, Клементу нужно спросить, — выпалила я, не сдержавшись.
Лемерль вздрогнул, но тотчас расплылся в улыбке.
— Клемента? Имя вроде знакомое…
— Еще бы! Это девица, которая тайком бегает к тебе по ночам. Напрасно я забыла, как падок ты на прелестниц!
— Маленькое развлечение, — невозмутимо пожал плечами Лемерль. — В монастыре тоска зеленая, да и знаешь, Жюльетта, блондиночка мне уже наскучила.
Вот, это самая его суть! Я едва сдержала улыбку. Только монастырь не место для секретов, и даже мать Изабелла не так наивна и блуд наверняка заметит.
— Таиться долго не получится. У Клементы язык как помело. Кто-нибудь проболтается.
— Только не ты.
Лемерль буравил меня взглядом — от его пристального внимания мне стало не по себе. Я подлила кипятку в бак — напоенный щелоком пар защипал глаза. Хотела подлить еще: белье ведь крахмалить нужно, да Лемерль забрал у меня кувшин и осторожно поставил на пол.
— Уйди! — огрызнулась я, пряча дрожь в голосе. — Само собой белье не постирается.
— Кто-нибудь достирает. Нам нужно поговорить.