Большая книга о новой жизни, которую никогда не поздно начать (сборник)
Шрифт:
Пара чертей подвалила разболтанной хулиганской походкой, будто хотели попросить закурить, узнать, который час, и потребовать кошелек или жизнь.
– Знаешь ли, приятель, – рявкнул один из них, неприятно скалясь и тряся кочергой. – Катился бы отсюда!
Второй оказался душевней.
– Честно скажу – плохое это место для приличного осла. Здесь рабство угрызения и раскаяния! Тут обитают ненавидящие самих себя! Поедающие свою жизнь! Даже нам, чертям, противно.
Он постучал сковородкой по крутым рогам.
– Два
И черт так оглушительно плюнул в костер, что Шухлик очнулся на дне ущелья. Ленточка неба казалась еще дальше, чем прежде. Она покраснела и уже потихоньку угасала.
Шухлик хотел подняться, но обнаружил, что ноги крепко связаны. Его окружили затылочники.
– Нам было откровение, – склонился макушкой Первый, указывая на пещеру. – Голос Вечного Блуждания изрек: явится рыжий осел! сам отдаст свою шкуру! сложите в нее все грехи, в которых каетесь, и сожгите! тогда обретете новую жизнь!
– Прости, осел! – дружески похлопал по загривку Тридцать седьмой. – Мы тебя долго ждали!
– Ты спаситель! Воздвигнем тебе золотую статую, которой будут поклоняться наши дети, внуки и правнуки! – воскликнул Одиннадцатый.
А Третий, щекоча ухо, зашептал.
– Нам известно, что под ослиной шкурой скрыт достойный гражданин Луций! Мы освободим тебя! Вернем человеческий облик!
– Совсем одичали! – заорал Шухлик, пытаясь вскочить и лягнуться. – Мой предок Луций жил две тысячи лет назад!
Но его не слушали.
Обступив со всех сторон, затылочники высекли Шухлика розгами до крови. А затем зашили в кожаный мешок вместе с собакой, петухом, обезьяной и змеей.
Видно, надеялись, что он испугается и выскочит из шкуры.
Однако выпоротый Шухлик мирно беседовал со своими соседями. Представившись, они рассказывали друг другу истории своих жизней, коротая время в мешке.
Особенно любезной оказалась змея из семейства гремучих. Она зализала Шухлику раны, затянувшиеся так быстро, как следы весла на реке.
Словом, все расстались друзьями и сговорились о следующей встрече в том же мешке.
Но затылочники решили действовать иначе – неспешно и наверняка.
Третий, освещая факелом дорогу, повел стреноженного Шухлика по пещерному лабиринту, в глубь горы.
С каждым шагом становилось все жарче и жарче. Лабиринт петлял, как заяц, удирающий от лисы. Наверное, тут были особые метки на стенах, иначе бы давно заплутали.
Третьему, видно, надоел стук ослиных копыт в гробовом молчании, и он разговорился сам с собой.
– Когда
И Третий, недолго думая, хлопнул факелом по макушке, наказав болтливый рот. Даже Шухлик почувствовал, как это больно.
Он понял, что затылочники сами себе в тягость. Не жизнь у них, а непрерывное копание, будто рытье мрачных пещер. Беспрестанно себя укоряя, забрели в лабиринт. Запутались, потерялись и – нет для них выхода! Разве что ослиная шкура…
Третий, отдуваясь макушкой, завел Шухлика в какую-то нишу, где пол был усеян черными и белыми камнями, и захлопнул решетку.
Когда он ушел, стало так непроглядно, будто в кармане пространства и за пазухой времени. Ну, не совсем так – кое-что Шухлик ощущал. Например, дикий печной жар, душивший раскаленными клещами, и острые камни под копытами.
Он чуял носом запах гари. Мог закричать и услышать короткое глухое эхо. Но вот глаза были совершенно беспомощны!
Некоторое время перед ними плавали какие-то радужные кольца и пузыри, остатки факельного света, но вскоре и они исчезли.
Вообще все было ужасно! Рыжий ослик и представить не мог, что с ним такое приключится!
На острых каменьях не только лежать, но и стоять невыносимо больно. Конечно, их нарочно тут понасыпали.
«Сколько понадобится дней, чтобы сдохнуть? – размышлял Шухлик. – Не лучше ли сразу размозжить голову об стену?!»
Готовясь умереть, он всплакнул. Сначала потихоньку – от жалости к себе. А потом от ненависти, в полный голос.
– Злосчастный я осел! – выл, причитал и хрюкал, захлебываясь. – Глупый, тупой, бестолковый! Ни на что не годный! Кругом виноватый! Плевал на всех, блаженствуя в своем райском саду! Только себя и любил! Только о себе и думал, ишак безмозглый! Правильно сделают затылочники, содрав с меня шкуру! Покаюсь, что ли, перед смертью, потому что сам себе противен.
Вот тут-то им овладело настоящее отчаяние. Он, оказывается, даже не знал, как надо правильно каяться. И тогда услышал чувство Чу, которое заговорило, наконец, членораздельно.
– Прекрасно – раскаяться в дурных поступках, – довольно твердо звучал его голос. – Но неприязнь к себе – это яд! Сам Творец тебя любит, а ты говоришь – злосчастный! Уясни, что делал не так. И пойми – все, что было, ушло. Каждый миг – новый! Прости себя и всех, кто причинил тебе зло. И живи, преобразившись, в новом времени иначе, чем прежде, – лучше и чище, в свете и радости, не угнетаясь прошлым! Оно осталось в памяти, но уже не тяготит, не омрачает. Твое прошлое легче и ясней, потому что сам ты другой – светлый!