Брак с другими видами
Шрифт:
— Сан-тян! А что ты почувствуешь, если я умру?
Потянувшись к окну, чтобы раздвинуть шторы, я на секунду застыла и повернулась к нему.
— Ты чего это вдруг?
— Да Увано тут рассказал… У его жены заболел любимый пес. Потребовалась операция. И жена сказала, что если тот умрет, то она, жена, будет убиваться сильнее, чем если бы умер Увано.
Я вспомнила красное, как у макаки, лицо Увано. Наверно, для него это очень болезненный удар.
— Признайся, Сан-тян. Тебя бы моя смерть тоже не особенно огорчила?
Ничего не ответив, я со всей силы раздвинула шторы. Солнце, прорвавшись через оконные
— Это все от жары… — пробубнил он, опуская лицо к экрану.
— Это все от жары, — повторила я.
— Надо что-нибудь съесть, и все пройдет…
— Надо что-нибудь съесть, и все пройдет, — опять повторила я и ушла вон из спальни, пропахшей его потом насквозь.
Но лучше ему не стало. Наоборот, день ото дня он выглядел все ужаснее. На работу еще как-то ходил, но почти не спал по ночам, потерял свой некогда звериный аппетит и худел на глазах. Врач, к которому он все-таки обратился, долго бубнил что-то невнятное про тепловой удар, да на том его диагностика и завершилась.
Уговорить мужа бросить игру у меня не вышло. Всякий раз, когда я пыталась, он заявлял, что от этого ему станет только хуже, и продолжал коллекционировать свои дзынькающие монеты как одержимый.
— Это мантра, — сказала Китаэ-сан, откупоривая кофейную банку.
— Что именно? Сама игра? — спросила я, пытаясь устроиться поудобнее, но лавочка подо мной была скользкой — видимо, со вчерашнего дождя.
— Да. Похоже, твой муж просто хочет выгнать из своей головы все, что связано с болью, страданием, все, что ему не по нраву. А чтобы это у него получилось, он должен сидеть как прикленный и постоянно тюкать в экранчик — тюк-тюк-тюк, тюк-тюк-тюк…
— Как безухий Хоити? [11] — вспомнила я.
11
Безухий Хоuти (яп. ?????, Миминaси Хо:uти) — популярный герой средневекового городского фольклора, слепой менестрель (бuва-хoси), развлекавший публику игрой на лютне (биве) и сказаниями о падении самурайского дома Тайра (события гражданских войн 1180–1185 гг.). Лишился ушей после того, как духи заманили его выступать на кладбище, где он проиграл им всю ночь до рассвета, неспособный ни убежать, ни остановиться. Чтобы отогнать от него духов в следующую ночь, монах местного храма расписал все тело артиста иероглифами сутр, отчего Хоити стал невидим для привидений — весь, кроме ушей, которые эти духи все-таки увидели и мстительно отрезали.
Китаэ-сан на секунду задумалась, затем кивнула.
— Вообще-то я не о том, но, возможно, да. Так или иначе, похоже, твой муж убегает, себя не помня, от какого-то искушения.
— Искушения? — удивилась я.
— Искушения, соблазна… Ничего не напоминает?
Если что и напоминает мне об «искушении и соблазне», подумала я, так это странные письма от его бывшей. После того разговора муж больше не заговаривал о ней, и мне уже стало казаться, что нелепая ситуация рассосалась сама собой. Но так ли это на самом деле?
Собаки в вольере забегали наперегонки. Оглянувшись на них, Китаэ-сан глубоко вздохнула.
— Ох, хотела бы я помочь, не будь я в таком раздрае. Тебе и самой сейчас не позавидуешь, как я погляжу… Ты уж меня прости! — извинилась она уже в четвертый раз.
Пора было решить, в какой день лучше бросить Сансё.
Этот призрачный день воскресенье за воскресеньем Китаэ-сан все оттягивала — дескать, станет чуть прохладней, тогда и съездим. Но жизнь с Сансё завела их в такой тупик, что ждать было больше нельзя. В их доме стало уже совсем невозможно дышать, а ближайшие соседи подали на них жалобу.
— Так, значит… Гумма? — выдавила она устало, с явным усилием над собой.
— Да. Сама я в тех горах не была. Но, судя по интернету, там даже обитают всякие звери.
— Что… и медведи есть?!
— Ну, это же горы. Почему бы и нет?
— Да, конечно… — Она снова вздохнула. — Прости. Ты так здорово все проверила!
Оттого ли, что к вечеру стало прохладней, собак в вольере было больше обычного. Китаэ-сан замолчала, и я рассеянно изучала животных, допивая уже совсем потеплевший кофе.
Вдалеке засмеялись дети.
— Поразительно, как мало нужно, чтобы разрушить счастье… Просто с ума сойти, — призналась она, когда засмеялись дети. — Знала бы я, каким кошмаром это закончится, когда заводила его! Я же просто хотела жить с мужем и любимым котом. Больше ни о чем не мечтала. И что же? Как только я решила, что вроде бы счастлива, все это счастье — о, боги! — изъела кошачья моча? Так и свихнуться недолго…
Какая-то псина громко залаяла; ее хозяин, болтавший с кем-то неподалеку от нас, ткнул пальцем в объект ее возбуждения и закричал: «Стрекоза, стрекоза!»
Китаэ-сан подняла голову.
— Может, мне тоже спрятаться в какую-нибудь игру? — вроде бы пошутила она. Слова эти отдавались эхом в ушах, но улыбки не вызывали.
Попрощавшись с Китаэ-сан, я вышла из подъезда и отправилась за продуктами.
После ее чудесных рекомендаций я тоже начала запасаться продуктами от частных лавочек в старом торговом квартале. Да, цены у них повыше, чем в супермаркетах, да и платить в каждой лавке отдельно — та еще морока. Но эти люди тратили на меня свои личные время, внимание, силы, и уже это придавало моей опустевшей жизни какую-то новую глубину. Для меня — бездетной, нигде не работающей, в чем-то изнеженной домохозяйки — такое отношение и правда было в диковинку.
Моя нынешняя жизнь мало отличается от ссылки на затерянный остров. Когда ведешь настолько гладкую, бесшовную жизнь, свободного времени у тебя столько, что невольно улетаешь в какие-нибудь нелепые фантазии. Я гуляю среди фруктовых деревьев, играю с местными животными и развлекаюсь на острове, пока не надоест; и, в общем, все это похоже на рай, но сердце мое постоянно стремится туда, откуда меня изгнали. В первые месяцы после свадьбы я часто боялась, что остров уничтожит меня, и всерьез подумывала о побеге. Но едва вспоминала, что там мне придется снова драться за фрукты и сражаться за место под солнцем, как моя решимость ослабевала. Явных причин убегать оставалось все меньше, — и в итоге, даже ощущая свою отрезанность от мира, я превратилась в постоянного резидента этого райского островка.