Час, когда придет Зуев
Шрифт:
А по ночам под окнами в кромешном мраке выли и ревели жуткие голоса. Иногда эти звуки носили характер пения, иногда — отдаленных побоищ и смертоубийств, но так или иначе, чем дольше они продолжались, тем меньше походило на то, что их производят человеческие существа. Сперва такая мысль возникла у Алексея Александровича в качестве метафоры. Потом метафора эта сделалась привычной, потом начала тяготить и раздражать, и наконец однажды Волин поймал себя на том, что совершенно серьезно думает о каком-то потустороннем происхождении пугающих воплей. Алексей даже слегка встревожился:
Но иллюзии иллюзиями, а в очередной раз подпрыгнув на постели, Волин оторопело размышлял, какое адское страдание необходимо причинить живому существу, чтобы вызвать у него такой крик? Вытирая со лба холодный пот, Алексей напряженно вслушивался, вздрагивая в ожидании новых воплей, и убеждал себя в том, что на улице никого не изувечили, просто резвится чрезмерно расходившаяся и хватившая спиртного молодежь. Он уже был готов поверить в это, но там опять начинали сдирать с кого-то кожу, причем орали все: и жертва, и палач, и зрители, каждый со своими характерными интонациями, а некто четвертый безумно хохотал на разные голоса.
Алексей вскакивал, переходил от окна к окну, вглядывался в шевелящуюся массу листвы, поглощавшую свет уличных фонарей, но ничего разглядеть не мог. А вопли все терзали его душу. Иногда Волин хватался за телефон, чтобы звонить в милицию, но звуки смертоубийства вдруг разрешались разудалой песней.
Однажды в их дворе долго и страшно кричала женщина. Не дозвонившись до оглохшего «ноль-два» и не в силах более терпеть, Алексей вооружился своим газо-дробовым кольтом, отстранил с пути кудахчущую Ларису и, превозмогая неприятную дрожь в коленях, распахнул железную дверь квартиры.
У самого подъезда от него шарахнулась растрепанная, окровавленная девка в разодранном платье.
— Эй, иди сюда, не бойся, — окликнул Волин и соврал на всякий случай: — Сейчас милиция приедет и скорая.
Девица остановилась, обернувшись, обдала доброхота волной фантастического, замешанного на химии перегара и косноязычного мата, замахнулась растопыренной пятерней, будто собиралась выцарапать Алексею глаза, покачнулась и убрела в темноту, прихрамывая и матерно причитая.
После этого случая Волин никому на выручку не спешил.
Он пытался припомнить, будоражили ли город подобные шабаши в прежние времена, и вспоминал, что — да, случалось. Быть может, не так часто и не в столь грандиозных масштабах. Сколько Волин себя помнил, в городе никогда не было особенно спокойно, тем более по ночам, но тогда он просто умел реагировать на пугающие звуки рационально. Покричат да перестанут.
Теперь же ночные какофонии доводили его до исступления. Волину порой начинало казаться, что это сама жизнь голосит под окнами, грызет и насилует сама себя, ломает кости и хлюпает кровью, жадно пожирая чью-то живую плоть… Тьфу! Алексей вскакивал и шел на кухню курить.
Поскольку вопли он прекратить не мог, то давал слово заняться собственными нервами. Но утром страхи отступали, начинался суетной круг нового дня, который мало чем отличался от предыдущего, и идти к врачу становилось
Если бы Волина заставили признаться, в какие образы воплощаются его страхи, он наверно признался бы, что боится… людоедов. Ни больше ни меньше. Но не каннибалов с архипелага Фиджи и не персонажей старинных сказок. С некоторых пор в пыльных закоулках Алексеева разума поселились образы неких таинственных человекообразных существ, шныряющих в ночи по пустынным улицам. Иногда, в полудреме, они представлялись Волину в виде каких-то фантастических уродцев наподобие уэллсовских морлоков, а иногда представали во вполне человеческом облике все тех же коротко стриженных «жлобов» и «мордоворотов».
Волин догадывался, откуда это идет.
Года в четыре родители летом привезли маленького Алешу к бабушке и дедушке в деревню. Волин помнил только крутую, лохматую от мелкого пихтача сопку, к подножию которой приткнулся неказистый домишко стариков; пыльную, прорезанную колеями улицу за изгородью; казавшуюся тогда огромной добродушную дворнягу Пальму и совершенно уж гигантского, по масштабам четырехлетнего пацана, кабана Борьку, то сердито хрюкавшего, то требовательно визжавшего в своей загородке.
Родители приехали за сынишкой осенью. Алеша, разрывавшийся между стремлением домой и нежеланием расставаться с дедушкой и бабушкой, слонялся из угла в угол, капризничал и хныкал. К тому же взрослые вели себя странно: то шушукались, то оживленно обсуждали что-то непонятное, то вдруг резко обрывали фразу на полуслове, многозначительно косясь на малыша.
Ночью Алеше снились плохие сны, а с утра пораньше явилась соседка, бабка Алена, в сопровождении хмурого, обросшего щетиной незнакомого мужика в грязных штанах и рубахе, которого Алеша почему-то сразу заробел. Бабка Алена принялась соблазнять мальчика перспективой посмотреть живущих у нее в яме кроликов, увела к себе, да так и оставила до самого вечера.
Приведенный домой ласковой и щедрой на угощение старушкой, Алеша сразу заметил, что двор стал каким-то другим, его прибрали и чисто вымели, а в воздухе чувствовался едва уловимый паленый запах. На деревянных ступеньках крыльца темнели большие жирные пятна. Соскучившийся по матери Алеша бросился в дом. В комнатах вкусно пахло жареным мясом. Все взрослые, кроме мамы, в том числе и незнакомый небритый дядька, сидели за столом, на котором стояла огромная черная сковорода, тарелки с овощами и хлебом, поблескивали бутылки и рюмки. Чужой дядька смачно обгладывал здоровенную кость, с присвистом и бульканьем высасывая из нее мозг.
— А где мама? — с порога крикнул Алеша.
Собравшиеся приветствовали его появление дружным сюсюканьем. Раскрасневшийся отец поднялся, чуть не опрокинув стул, и, наклоняясь, протянул руки навстречу сыну.
— Папа, а мама где? — настойчиво повторил Алеша. Ему вдруг почему-то стало тревожно.
Небритый дядька пристально посмотрел на мальца вылупленными мутными глазами, поднял руку с зажатой в ней костью и, помахав мослом в воздухе, ухмыляясь, сообщил:
— А вот она!
На секунду возникла общая пауза.