Черный пудель, рыжий кот, или Свадьба с препятствиями
Шрифт:
Ну да. А борщи у добрых женщин сами появляются, по мановению волшебной палочки. Хоть бы денег на продукты подбросили, халявщики.
Нина мельком взглянула на крутившегося возле нее парня с глупым именем Макар и невпопад заметила вслух, что, поди, у феи-крестной-то образование было приличное, швейный техникум, не меньше. Факультет конструирования и моделирования.
Судя по вытянувшемуся лицу паренька, он такого заявления не ожидал. И с языка его рвалось: «Это вы, Нина, к чему?»
К чему, к чему… К тому, что за любым
У паренька в глазах мелькнуло эхо прозрения.
– Хотите сказать, убийца не спонтанно совершил нападение? Подготовился?
А ведь молодец, подумала Нина. Мозги-то не пропащие.
Обычно ее собеседники тщетно пытались ухватить ниточки сысоевских мыслей и подвязать друг к другу. Мыслительный процесс у Нины выглядел как одеяло в стиле пэчворк. Тут лоскуток, там лоскуток, здесь третий. И ничего между ними общего на первый взгляд. А отойдешь на шаг – и складываются твои лоскутки в один красивый продуманный узор. Мозаика!
– Тогда Галя Исаева убить вашу тетю никак не могла. У нее мотива не было.
– Верно, – признала Нина не без огорчения.
– Значит, это кто-то из ваших? – Паренек не утверждал, а спрашивал.
– Из наших никто не мог. Со стороны пришли.
– И поджидали Елизавету Архиповну на полянке? – кивнул Макар.
Иронизирует, поняла Сысоева.
И пошла в атаку:
– Елизавета Архиповна была себе на уме. Могла и о встрече договориться. Не зря она из-за стола сбежала, ой не зря!
Илюшин представил, как, взглянув на часы, старушка на ходу устраивает импровизированное разоблачение родственников и, воспользовавшись поднявшейся суматохой, сбегает с бала к фее-крестной, она же по совместительству швея.
«А та ее – тюк гномиком! Скажите спасибо, что не тыквой».
– И кто же это мог быть, Нина? Тот человек, с которым она, как вы предполагаете, встречалась?
– Любовник, – не моргнув глазом сказала Сысоева.
И вернулась к борщу.
Илюшин некоторое время изучал ее спину с покатыми плечами. К любовнику. Ага.
– А сколько лет-то было Елизавете Архиповне, я запамятовал?
– Восемьдесят семь исполнилось в мае, – благожелательно отозвалась Нина, снимая пробу с борща.
– Значит, и любовника надо искать такого же… э-э-э… возрастного диапазона.
– Отчего бы? – обиделась Сысоева. – У нас в семье женщины привлекательные, часто и за молодых выходят. Вон, сестра моя двоюродная, подобрала однажды в Киеве хлопчика. Хорошенький такой хлопчик, вылитый Дима Билан! И поет как кенарь! А рубашки в тазу стирает – закачаешься, ей-богу!
Макар был как раз близок к тому, чтобы закачаться.
– Взяла она его себе
– Тут-то ей тазик и пригодился, – пробормотал Макар.
– Чего?
– Я говорю, увлекательнейшая история! А Билан?
– А что Билан?
– Поет?
– Куда он денется? – удивленно отозвалась Нина. – У него судьбинушка такая.
Она пригорюнилась о чем-то над борщом.
Макар разглядывал Сысоеву со все возрастающим интересом, пытаясь решить задачу: прикидывается ли она или несет всю эту замечательную ахинею всерьез. Поиску ответа мешал возникающий то тут, то там на задворках воображения Дима Билан, стирающий в тазике рубашки и поющий красивым голосом о тяжкой своей судьбе.
– Супчика горячего не хочешь ли? – обернулась Нина.
Макар не хотел супчика. Он хотел для начала разобраться, кто не был под присмотром в те двадцать минут, когда совершалось убийство.
– То есть вы не выходили из кухни?
– Отчего же, выходила. В комнату свою, переодеться.
– Переодеться, – повторил Макар и подумал, что в последнее время сплошь работает эхом.
То ли атмосфера Шавлова действовала на него отупляюще, то ли аромат борща, но он соображал медленнее обычного. «Я должен был сразу вспомнить, что Сысоева вышла к ужину в одном платье, а потом явилась в другом».
Зрительная память была у Илюшина без пяти минут фотографической. Но лишь после слов Сысоевой он вспомнил, что встретила-то она их в желтом, с цветочками по подолу, а после красовалась в фиолетовом. Без всяких цветочков.
Зачем станет переодеваться женщина посреди торжества, если только она не залила подол вином?
Ответ напрашивался сам собой.
«Я что, нашел убийцу?» – недоверчиво спросил себя Макар.
Хоть сейчас бери Нину под белы рученьки и проси: а предъявите-ка мне, любезная сударыня, ваши первые нарядные одежды! А это что на них? Следы крови? Ножом палец порезали? А почему кровь не вашей группы? Ах, чужой палец! А может, голову, а не палец, и не порезали, а пробили, и не ножом, а гномом?
Тут преступница рыдает и раскаивается в содеянном (то есть в том, что не сожгла платье сразу, как пришила старую каргу).
Идеалистическая эта картина развеялась, едва Сысоева с некоторым смущением пояснила:
– Петруше не глянулось, как я одета.
«И ты пошла у него на поводу», – с сомнением хмыкнул про себя Макар. Он предполагал, что попробуй Петруша высказать недовольство внешностью жены, для садового гнома нашлась бы еще работа.
Но на щеках Нины зарделись два пятна. Оставалось только гадать, близость горячего борща тому причиной или непрошеное воспоминание о том, как был разочарован любимый супруг.