Что я любил
Шрифт:
— Тридцатого года, да?
— Верно, — ответил я растерянно, но не успел я сообразить, что к чему, как Марк и Тини выскользнули за дверь.
У меня от этой барышни осталось неоднозначное впечатление: странная смесь жалости и жути. Нечто подобное я однажды испытал, разглядывая лица сотен кукол в залах лондонского Музея детства. Не то дитя, не то клоунесса, не то женщина с разбитым сердцем, Тини Голд казалась увечной, словно все пережитые потрясения оставили отпечатки на ее теле. Марк в своем подростковом прикиде — широченные штаны, золотой гвоздик, поблескивавший под нижней губой, неизменные кроссовки на платформах, отчего его рост зашкаливал за внушительную отметку метр девяносто, — тоже выглядел, мягко говоря, странно. Но вся его фигура излучала спокойствие и откровенное дружелюбие, в отличие
Да вообще, какая разница, кто во что одет? Однако я заметил, что среди новых приятелей Марка бытовала какая-то особая эстетика изнуренной болезненности. Мне почему-то вспомнился столь типичный для романтизма культ чахотки. Марк и его компания имели о себе некое представление, и существенная роль в этом представлении была отведена болезни, но точного диагноза я не знал. Размалеванные лица, хилые, проткнутые чем-то тела, крашеные волосы, пудовые платформы — все это еще не клинические случаи. В конце концов, мало ли странных идей носится в воздухе; поветрия приходят и уходят. Но мне на ум приходили истории про юношей, которые по прочтении "Вертера" облачались в синие фраки и желтые жилеты и бросались из окон. Такая вот повальная мода на самоубийства. Гете в конце концов возненавидел собственное творение, но книга успела внести смятение в неокрепшие юные души. Тини натолкнула меня на мысль о смерти как дани моде не только потому, что девочка объективно выглядела более болезненной, чем остальные друзья Марка. Главное было в другом. Я понимал, что в кругу им подобных болезненность считалась привлекательной.
Наступила весна. С Биллом и Вайолет мы почти не виделись. Изредка я приходил к ним ужинать, мы перезванивались, но жизнь, которую они вели, разводила нас все дальше и дальше. В марте они на неделю поехали в Париж, на выставку "цифровой" серии, прямо оттуда — в Барселону, куда Билла пригласили читать студентам лекции по искусству. Даже когда они были в Нью-Йорке, то редко проводили вечера дома: их звали то на банкеты, то на вернисажи. Биллу пришлось нанять еще двоих помощников. Вечно насвистывающий сквозь зубы плотник по имени Дамион Дапино помогал ему строить двери, а неласкового вида девушка по имени Мерси Бэнкс — вести корреспонденцию. Билл регулярно отказывался от преподавания, участия в круглых столах, чтения лекций, а также сидения в президиуме в различных уголках мира, и в обязанности Мерси входило выводить эти самые "спасибо, нет".
Как-то днем в супермаркете, стоя в очереди в кассу, я взял с полки журнал "Нью-Йорк мэгэзин" и принялся его листать. Мне на глаза попалась маленькая фотография Билла и Вайолет, сделанная на каком-то вернисаже. Обнимая жену, Билл любовно смотрел на нее, а она весело улыбалась, глядя в объектив. Этот снимок наглядно свидетельствовал о переменах в социальном статусе Билла, об отблеске славы, пробившемся даже сквозь пресловутую нью — йоркскую взыскательность. Неуловимое превращение моего друга в неожиданно нового человека, сделавшего свое имя ходким товаром, вызревало на самом деле долгие годы. Журнал я купил, вернулся домой, вырезал фотографию и положил ее в заветный ящик. Мне нужно было, чтобы она находилась там, потому что ее маленький формат точно передавал масштаб расстояния: две бесконечно удаленных от меня фигурки. Сам не знаю почему, но никогда прежде я не прятал в свое вещехранилище ни единого предмета, как-то связанного с Биллом и Вайолет, да это и понятно, ведь с помощью этого ящика я пытался увековечить то, что терял.
Однако, несмотря на весь этот болезненный надлом, содержимое ящика отнюдь не служило поводом для приступов отчаянья или жалости к себе. Я видел в нем призрачную анатомию, где каждый предмет был лишь частью единой конструкции, которую мне пока не удалось собрать до конца. Все вещицы казались мне костями из скелета утраты, и, руководствуясь различными принципами, этот скелет можно было собирать по-разному, что мне даже нравилось. Хронология, например, задавала свою логику, но и она могла меняться в зависимости от того, как я истолковывал значение того или иного предмета. Скажем, носки Эрики — это что, символ ее отъезда в Калифорнию или осколок того дня, когда не стало Мэта и наш брак дал трещину? Я четыре дня прокручивал
В самом начале мая я проснулся от шума на лестничной клетке. Была пятница. Я включил свет. Часы показывали четверть пятого. Встав с кровати, я прошел в гостиную. В коридоре звуки стали отчетливее. На лестнице кто-то смеялся, а потом в замке явственно щелкнул ключ.
— Кто там? — громко спросил я.
Раздался чей-то визг. Я распахнул дверь и увидел отпрянувшего Марка. Я вышел из квартиры. На лестнице было темно, очевидно, перегорела лампочка, так что свет шел только с верхней площадки. Марк был не один, а с двумя спутниками.
Я прищурился:
— Что происходит, Марк?
Он вжался в стену, так что его лица мне вообще не было видно, и выдавил:
— Здрасьте.
— Сейчас четыре часа утра. Что ты здесь делаешь?
Из полумрака выступило призрачное существо неопределенного возраста — один из спутников Марка. Даже при тусклом свете я заметил, какое у него бледное лицо, но не понял, что тому виной: болезнь или наложенный театральный грим. Человек двигался неровными шажками, и, посмотрев вниз, я увидел его туфли на очень высоких платформах. Маленькая ручка описала полукруг в моем направлении.
— А это, надо полагать, и есть дядя Лео? — прогнусавил он фальцетом и захихикал.
Его губы казались синими, руки дрожали, глаза, однако же, смотрели не просто твердо, а даже цепко, не отпуская меня ни на секунду. Мне стоило известных усилий выдержать этот взгляд. Так прошла пара секунд. Человек опустил голову. Я перевел глаза на второго незнакомца, сидевшего на ступеньках лестницы. Это был совсем молоденький мальчик, нежный, женоподобный, с очень длинными ресницами и розовым ротиком. Не будь он в такой компании, я не дал бы ему больше одиннадцати-двенадцати лет. Он прижимал к груди зеленую сумочку. Внезапно сумочка раскрылась, и я увидел, что она доверху набита крохотными пластмассовыми кирпичиками лего — желтыми, красными, синими и белыми. Паренек разгуливал по городу с детским конструктором в ридикюле! Он душераздирающе зевнул.
— Устал, бедненький, — раздался откуда-то сверху женский голос, и я увидел на верхней площадке Тини Голд.
У нее за спиной болтались крылья из страусовых перьев, которые вздрагивали в такт ее шагам. Тини спускалась по ступенькам, нетвердо переставляя ноги. Тощими руками она хваталась за воздух, стремясь сохранить равновесие, как канатоходец. Судя по всему, перил Тини не видела, хотя они были в сантиметре от ее пальцев. Уронив голову на грудь, она шла, уставив глаза в пол.
— Тини, вы себя нормально чувствуете? — спросил я и сделал шаг ей навстречу.
Белолицый дернулся в сторону. Я заметил, что он зачем-то шарит в кармане штанов. Я вновь повернулся к Марку, который не сводил с меня распахнутых глаз.
— Все хорошо, Лео, — пробормотал он. — Простите, что мы вас разбудили.
Я не узнавал его голос. Он как будто бы стал звучать ниже — а может, изменилась только интонация?
— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я.