Дровосек
Шрифт:
– Они хотят знать, почему я стал предателем? Я им уже говорил, и ты еще раз передай: я не знаю. Тот денежный долг, из-за которого я связался с американцами, был условным предлогом. Я бы мог легко выкрутиться. Даже мог просто повиниться. Самое страшное, что со мной сделали бы – это выгнали из органов. И все. Разве можно сравнить это с «вышкой»? Я не знаю, Андрей, почему я предал. Сам хочу понять, а не могу.
– Может быть, ты в советской власти разочаровался, неосознанную враждебность на нее затаил? А потом эта враждебность неожиданно выплеснулась?
– Не было такого. Конечно, наши маразматики в Политбюро меня раздражали. А кого они не раздражали? Но уже пришел Горбачев, появились новые надежды, понимаешь? И
– А ты не пытался эту пустоту заполнить? Например, какой-нибудь религией или сильным увлечением?
– Увлечение в таких делах не поможет, а религия… Не так я воспитан был, чтобы к Богу обратиться, хотя сейчас, перед лицом смерти, об этом думать стал. Только поздно уже, раньше надо было думать.
– Я тоже неверующий, но на зоне давно живу, видел много безнадег. Знаешь, почти все перед концом начинают верить. Как будто есть тайный закон. Даже сталинские генералы НКВД, которых Никита посажал, ближе к уходу все на себе кресты носили, представляешь?
– Теперь представляю, Андрей. Когда смерть совсем неподалеку замаячила, могу представить. Только сам пока не готов. Может потому, что у меня за эти полгода предательства в душе гниль поселилась. Всего полгода сукой был, а душа сгнила подчистую. Если бы ты знал, какая это тяжесть. Ни одной ночи не спал. Всего выворачивало. Только под утро часок прикорну и все. С женой не жил, радости не видел. Мутило постоянно, и постоянно сам себя спрашивал: что я наделал, что я наделал? Будто кто-то неведомый меня, слепого – в эту пучину подтолкнул, и полетел я в тартарары.
– Так оно и было, Гена. Кто-то невидимый, тебя, ослепшего, и подтолкнул. Душа не может нести в себе пустоту. Если то, что ее заполняло, ушло, значит, пришел в нее враг. Заполнял, наверное, патриотизм, который по разным причинам рассосался, а на его место пожаловало окаянство.
– Окаянство?
– Ну, это такое состояние, когда человек мечется в потемках и может наделать всякой беды.
– Да, кажется, это так.
Воронник ничего не скрывал на следствии и не пытался оправдываться. В нем произошел надлом, и было ясно, что он не хочет жить. Заплутавшая в потемках душа испепелила самою себя. Совершенные им предательства не позволяли надеяться на возможность жить с легкой совестью. Он понял, что назад уже не вернуться.
На заседания суда Воронник приходил в черных очках, чтобы не встречаться глазами с присутствовавшими в зале бывшими товарищами по работе. Приговор о высшей мере наказания встретил, не дрогнув.
Он стоял, глядя в никуда, высокий, красивый парень, сломавший себя так бездумно, потому что в душе его не стало Великого, будь то Бог или любовь к своей Отчизне.
Через месяц его привели в камеру экзекуций, посадили на привернутый к стене металлический стул, пристегнули ремнями –
Когда Воронника унесли, в камеру вошел дежурный заключенный и, плеснув на железную спинку стула из ведра, смыл несколько капель не успевшей запечься крови.
Глава 27
1987 год. Ни милости, ни снисхождения
Жабиньский считал, что американская демократия создала родильный дом для хороших президентов. Система сумела стать самодостаточной. В ней не может появиться правитель, способный ее развалить. Общественный контроль за деятельностью любого избранника американцев приводил к одному и тому же результату. Независимо от количества мозгов, избранник начинал действовать так, как это нужно Америке. Поэтому, когда несколько лет назад в Белый дом въехал Рональд Рейган, Збигнев нисколько не встревожился. В конце концов, многие американские президенты приходили к власти, будучи нисколько не грамотнее Ронни, но делали свое дело исправно.
Правда, сам Жабиньский уже считал свою цель достигнутой. Маховик внешней политики США раскручивался именно в том направлении, о котором неустанно говорил он, а в правящих кругах произошли изменения в лучшую сторону. Американская элита стала осознавать свое историческое предназначение. При его непосредственном идейном влиянии с СССР был заключен договор о сокращении стратегических вооружений, и началась эра разрядки, предназначенная для подтопления коммунистического айсберга.
Самым же большим своим достижением Збигнев считал втягивание СССР в афганскую авантюру. Он правильно рассчитал, что Москва будет внимательно следить за происходящим в Афганистане после «офицерской революции», и настоял, чтобы ЦРУ активно включилась в игру, демонстрируя попытку переориентации Амина на Запад.
Президент Форд последовал совету Жабиньского и издал соответствующую директиву. ЦРУ совместно с СИС добросовестно решили поставленную задачу, перессорив афганское руководство и бросив на Амина подозрение в нелояльности Москве. Всего лишь за год ситуация накалилась до такой степени, что Брежнев решился на ликвидацию молодого президента Афганистана и продвижение на его место собственного ставленника. После штурма президентского дворца в Кабуле спецподразделением «Альфа» и пересечения советской военной армадой афганской границы, можно было смело говорить о начале военной фазы кризиса. Пожалуй, впервые Збигнев открыто хвастал своим успехом среди сотрудников администрации Белого дома. Ликование распирало его. Он знал, что Афганистан станет началом той лавины, которая погребет под собой могучий Советский Союз.
Теперь США вышли на предначертанный путь, ведь основной противник слабел день ото дня, все больше и больше демонстрируя свою стратегическую немощь. Поэтому Жабиньский решил отойти от участия в практической работе американской администрации и заняться любимым делом – политологией и преподаванием наук в университете. Он по-прежнему писал книги, которые пользовались неизменным успехом и становились настольными пособиями американских политиков и конгрессменов. Неудивительно. Ведь они били в точку касательно интересов новой Америки. Одновременно Жабиньский внимательнейшим образом отслеживал события, происходящие в СССР. Когда в конце 1986 года Горбачев разрешил частную предпринимательскую деятельность, а затем освободил Андрея Сахарова из горьковской ссылки, Збигнев уже знал, что его позовет Ронни. Наступал новый этап в человеческой истории, и Рейгану нужен был совет Жабиньского.