Чтение онлайн

на главную

Жанры

«Дух Ямато» в прошлом и настоящем
Шрифт:

Интересно отметить, что если в 60-е годы чувство «национального превосходства» было высоким (часто выше среднего) у так называемых «современных» групп населения — у молодежи, лиц с высшим образованием, жителей шести крупнейших городов (Токио, Иокогама, Нагоя, Киото, Осака, Кобэ), то в 70-е годы в этих группах оно убывает и становится, как правило, ниже среднего уровня (причем нередко значительно). И в то же время оно значительно повышается в традиционалистских, консервативных и элитарных группах. Так, обследования конца 70-х — начала 80-х годов показывают, что наиболее сильные националистические настроения были у следующих групп населения: жителей поселков и деревень, а также городов с числом жителей от 100 тыс. до 500 тыс.; у работников сельского, лесного и рыбного хозяйства; у независимых предпринимателей, менеджеров и бюрократов; у лиц с начальным образованием; у сторонников ЛДП и партий центра, у жителей преимущественно аграрных районов Кюсю, Сикоку и Тохоку. В то же время эти настроения были менее значительны среди молодежи, жителей шести крупных городов, рабочих, конторских служащих, технических специалистов, учащихся, студентов, лиц с высшим образованием, у сторонников КПЯ и СПЯ, среди жителей промышленно развитых районов Канто и Кинки. Если з утверждении «превосходства» японцев над западными народами в 60-е годы можно увидеть элементы буржуазно-демократических настроений: негативного отношения к антигуманности и бездуховности современной буржуазной культуры, олицетворяющейся Западом, и стремления к утверждению чувства «национального достоинства» и ценности своей культуры (это особенно ясно видно из активной поддержки мнения о «превосходстве» японцев «современными» и демократическими группами общества), то в 70-е годы признание «превосходства» носит характер откровенной националистической апологетики. Именно поэтому сегодня идею о «национальном превосходстве» особенно энергично поддерживают те группы, чьи интересы связаны с консервативными целями и установками или конъюнктурно ориентированы на них.

Идеологическим выражением роста национализма стал начавшийся во второй половине 60-х годов новый «бум национального самоанализа». Первого своего пика он достиг в 1970 г., когда на свет появились две книги, ставшие бестселлерами: «Японцы и евреи» Исайи Бен Дасана (псевдоним известного японского издателя и критика Ямамото Ситихэй) [5] и «Структура сознания японского народа» крупного японского историка Аида Юдзи [2]. Эти работы в общем сохраняли верность тому ряду «общих принципов», которые всегда были характерны для теорий «нихондзин рон» и «нихон бунка рон».

Хотя японские исследователи любят часто акцентировать внимание на уникальности национальной культуры, сам пафос их аргументации направлен на утверждение ее противоположности культуре западной. Поэтому социопсихолог Минами Хироси даже утверждает, что «история нихондзин рон — это история противопоставлений и баланса теорий о превосходстве и недостатках японцев сравнительно с западными народами» [19, с. 342—3431.

Противопоставление «западного» «японскому» присутствует на самых различных уровнях. Так, психолог проф. Мияги Отоя в своих трудах приходит к заключению, что комбинация двух типов темпераментов и влияние природных и жизненных условий способствовали формированию на Западе личности с сильным характером, а в Японии дали «в обилии характеры скорее неуступчивые, чем сильные» [20, с. 199]. Типичными чертами последних признаются «нежелание проигрывать», «тщеславие», «склонность помыкать слабыми и подражать сильным», «стремление идентифицировать себя с другими», «переменчивость», «эгоцентричность» и «скупость» [20, с. 201–204].

В последние годы в противопоставлении Запада Японии первый нередко бывает представлен конкретно одной страной — США. Этот вариант мы найдем в работах Мияги Отоя [20], Одзаки Сигэо [25], Инамото Нобору [11] и в компаративистском обследовании NHK [24].

Однако и мировоззренчески и методологически существенных различий в подходах к изучению Японии и Запада часто нельзя обнаружить. Они базируются на общих для немарксистских направлений современного зарубежного обществоведения принципах, равно мобилизуемых для постижения «противоположных культурных миров». В сфере изучения социальной структуры господствует социально-антропологический подход, в психологии — психоаналитический (фрейдистский и неофрейдистский), в философии — экзистенциалистский, феноменологический, в’ культуре — культурно-антропологический и культурно-релятивистский. Подобные подходы к изучаемым объектам позволяют игнорировать общие формационные закономерности. Акцент на иррациональном, подсознательном при объяснении общественных явлений говорит о желании отказаться от рационального понимания диалектики и противоречий развития общества, отражает кризис рационалистических и прагматических идей.

До середины 70-х годов в теоретическом обосновании японского культурного своеобразия преобладало выделение сторон, созвучных идеологии кризисного времени. Так, у известного японского философа Накамура Хадзимэ японская культура и японский образ мышления наделены такими чертами, как «дух терпимости», «слабо выраженный дух прямого критицизма», «акцент на человеческих отношениях», «почитание семейной морали», «признание верховной власти государства», «абсолютное подчинение какому-либо отдельному лицу», «культ императора», «замкнутый характер сект и клик», «склонность к моральному самоанализу», «слабая способность мыслить логически последовательно», «интуитивные и эмоциональные тенденции», «отсутствие способности формировать комплексные понятия», «любовь к простым символическим представлениям» [41. с. 143–144].

Сам принцип подбора черт японской культуры, их историческая абсолютизация, выделение (с явным идеологическим подтекстом) отдельных социальных институтов и включение их в число типичных и характерных особенностей культуры свидетельствуют о тенденциозности авторов теорий «нихондзин рон» и «нихон бунка рон». С наибольшей яркостью эти позиции выразились во взглядах на социальную структуру японского общества и общественные отношения. Их объединяет признание важнейшей структурной особенностью японского общества специфического типа коллективизма — «японского группизма». Сам этот феномен рассматривается не в рамках явления, исторически общего для определенного типа общественной формации или стадии ее развития, и не как институт, сохраняемый и поддерживаемый господствующим классом на уровне практики и идеологии, а как японская особенность, порожденная культурным своеобразием и сохраняющая благодаря ему свою силу в современном японском обществе. С «японским группизмом» связано возникновение целого ряда идеологически окрашенных стереотипов. Одним из них является акцентирование преобладания иерархических «вертикальных отношений в группе». В теориях утверждается, в частности, следующее: 1) чувства японца ориентированы на группу его постоянной принадлежности; 2) межличностные отношения в группах носят «мягкий характер»; 3) чувства единства и преданности связывают людей по линии вертикальных отношений в группе; 4) из-за вертикального принципа организации японской группы мобилизация ее членов для достижения коллективных целей сравнительно легка; 5) из-за культурной, языковой и социальной гомогенности Японии в стране сильно сознание принадлежности к «обществу равных»; 6) японское общество и культурно и социально закрыто для иностранцев; 7) в Японии сравнительно важны неформальные отношения в социальных группах [23, с. 17].

Если суммировать эти стереотипы на трех основных уровнях, то получается следующая социальная схема «нихондзин рон»: а) на уровне личности — слабо выраженная индивидуальность, неоформившееся индивидуалистическое сознание; б) на уровне группы — сильная ориентация на группу принадлежности, верность и преданность ей; в) на уровне общества в целом — господство на основе консенсуса социальной гармонии и почти полное отсутствие конфликтов [23, с. 258].

Иногда эту «социальную модель» японские (как и некоторые американские) авторы называют «групповой», поскольку в ней внимание исследователей акцентируется на группистских ориентациях японцев и на рефлексии структуры отношений в японской группе на общество в целом [23, с. 29–54]. В основном предоставленная выше сумма социальных идей «нихондзин рон» была изложена японским социоантропологом Наканэ Тиэ в ее теории «татэ сякай» [43].

Сущность теории «татэ сякай» Т. Наканэ состоит в признании господства в японском обществе структур с «вертикальным принципом организации», основанным на социальных отношениях между двумя индивидами. В то время как в других обществах мира группы формируются, как считает автор теории, на основе «горизонтального принципа общей принадлежности», в Японии базой для создания групп служит единство «рамки» или «места» действия. Склонность японцев подчеркивать положение в пределах «рамки», а не принадлежность к универсальной группе находит, по мнению Наканэ, свое выражение в том факте, что при знакомстве с другим человеком японец, определяя свою социальную позицию, отдает предпочтение месту своей работы, т. е. учреждению, где он работает, а не профессии. Он скорее скажет: «Я из издательской группы В», чем «Я — наборщик».

Такого типа группа в современной Японии, по мнению Т. Наканэ, — является воплощением на неформальном уровне черт традиционной семьи «иэ» как хозяйственной единицы, характерной особенностью которой было признание особой важности для человека (среди различного типа человеческих отношений) именно отношений в его «иэ». Хотя послевоенные реформы юридически отменили старые формы семейно-родственных отношений и фактически способствовали ликвидации системы Оолыних клановых семей «иэ», эта система продолжает сохранясь свою силу, поскольку, как пишет Т. Наканэ, «в основе своей японцы очень консервативный народ. При столь консервативных корнях вы можете делать самые радикальные вещи и а со же время быть уверены, что это не затронет ваших основ» [42, с. 60]. Роль «большой семьи» «теперь играет компания», — заявляет японский социоантрополог [43, с. 8]. Более того, она: утверждает, что в японских компаниях сохраняется традиционная «семейная атмосфера» в отношениях между предпринимателями и наемными работниками. Эту структуру отношений: Наканэ переносит и на японское общество в целом, заявляя, что в ней причина отсутствия в обществе классовых отношений и антагонизмов. «Даже если в Японии, — пишет она, — можно-обнаружить социальные классы, подобные европейским или чем-то отдаленно напоминающие их, в реальном японском обществе эту стратификацию едва ли можно считать функциональной, поскольку она в действительности не отражает социальной структуры. В японском обществе реально не то, что рабочие борются против капиталистов или управляющих, а то, что компания „А“ борется против компании „Б“. Антагонизмы и конфликты между управляющими и рабочими в Японии, бесспорно, являются „домашней“ проблемой, и, хотя основные различия между ними таковы же, что и во всем остальном мире„причину, по которой они не могут в Японии превратиться в энергично и непосредственно влияющую на все общество проблему, следует искать в групповой структуре и природе всего» японского общества» [43, с. 87].

Другой сторонник теории исключительности японцев — Дои-Такзо утверждает, что в японском обществе господствует психология «амаэ», ориентирующая японца на зависимость от другого и стимулирующая благожелательное и снисходительное отношение к нему тех, от кого он зависит. Дои пишет: «Особая восприимчивость японцев к амаэ стала причиной акцентирования вертикальных отношений в японском обществе» [10, с. 23]. По его мнению, «амаэ» — психологический фундамент всех сфер японской общественной жизни и всех периодов ее истории. Именно этот принцип, по словам Дои, положен в основу идеологии почитания императорского дома, присущей «традиционной социальной системе Японии» [10, с. 64]. На этом основании утверждается, что японцы не могут принять понятия «свобода»-(в западном смысле этого слова), поскольку «свобода в японском понимании подразумевает „эмоциональную зависимость“ и практически для японца свободы на существует» [10, с. 107–108].

Популярные книги

Волк 5: Лихие 90-е

Киров Никита
5. Волков
Фантастика:
попаданцы
альтернативная история
5.00
рейтинг книги
Волк 5: Лихие 90-е

Камень

Минин Станислав
1. Камень
Фантастика:
боевая фантастика
6.80
рейтинг книги
Камень

Пустоцвет

Зика Натаэль
Любовные романы:
современные любовные романы
7.73
рейтинг книги
Пустоцвет

Семья. Измена. Развод

Высоцкая Мария Николаевна
2. Измены
Любовные романы:
современные любовные романы
5.00
рейтинг книги
Семья. Измена. Развод

Князь Барсов

Петров Максим Николаевич
1. РОС. На мягких лапах
Фантастика:
попаданцы
аниме
5.00
рейтинг книги
Князь Барсов

Я не князь. Книга XIII

Дрейк Сириус
13. Дорогой барон!
Фантастика:
юмористическое фэнтези
попаданцы
аниме
5.00
рейтинг книги
Я не князь. Книга XIII

Золушка вне правил

Шах Ольга
Любовные романы:
любовно-фантастические романы
6.83
рейтинг книги
Золушка вне правил

Вечный. Книга IV

Рокотов Алексей
4. Вечный
Фантастика:
боевая фантастика
попаданцы
рпг
5.00
рейтинг книги
Вечный. Книга IV

Стеллар. Заклинатель

Прокофьев Роман Юрьевич
3. Стеллар
Фантастика:
боевая фантастика
8.40
рейтинг книги
Стеллар. Заклинатель

Дракон

Бубела Олег Николаевич
5. Совсем не герой
Фантастика:
фэнтези
попаданцы
9.31
рейтинг книги
Дракон

Императорский отбор

Свободина Виктория
Фантастика:
фэнтези
8.56
рейтинг книги
Императорский отбор

По осколкам твоего сердца

Джейн Анна
2. Хулиган и новенькая
Любовные романы:
современные любовные романы
5.56
рейтинг книги
По осколкам твоего сердца

Кодекс Охотника. Книга XIII

Винокуров Юрий
13. Кодекс Охотника
Фантастика:
боевая фантастика
попаданцы
аниме
7.50
рейтинг книги
Кодекс Охотника. Книга XIII

Эксперимент

Юнина Наталья
Любовные романы:
современные любовные романы
4.00
рейтинг книги
Эксперимент