Два света
Шрифт:
— Тут, — с восторгом воскликнул хозяин, указывая на полки, — под этим бюстом Бетховена заключаются первые мои сокровища — музыка! Смело могу похвалиться, что в нашем отечестве нигде нет подобной музыкальной библиотеки… об этом пусть скажет вам Обергилль…
Обергилль был первый скрипач в квартете, директор музыки в Ситкове и вместе лесничий и бухгалтер.
— Начиная от композиторов духовной музыки XV века до настоящего времени, здесь вы найдете все… Может быть, вы еще не знаете, — прибавил хозяин, обращаясь к Юлиану, — что мы здесь все до одного fanatici per la musica. Славный Карл Липинский часто говаривал, что в его композициях я открываю то, чего даже он сам не предполагает. Понимаете, что значат подобные слова? Моя жена играет на редком инструменте — стеклянной гармонике,
Гиреевич долго проговорил бы о себе, если бы взоры Юлиана не упали случайно на коллекцию оружия.
— Это восточные оружия! Подлинно, уж есть на что посмотреть! У нас, — прибавил хозяин, всегда повторяя любимую песню, — у нас никто не видал ничего подобного, даже за границей это большая редкость! Почти за все я платил на вес золота. Это сабля Тонг-Конга… посмотрите, какая богатая отделка, как искусны в ней резные украшения!.. Далее бирманский нож, крисс малайский, клеван яванский, индейская сабля… канджар персидский, ятаган алжирский… А вот этот щит сделан из кожи единорога и окован золотом… индийское произведение! Подобного собрания оружие вы нигде не найдете!!
Невозможно было избежать описаний. Куда ни обращались глаза гостей, Гиреевич везде находил сказать что-нибудь любопытное… Каждый шкаф имел свою историю, каждая книга — свое предание.
В соседней комнате стояла электрическая и пневматическая машины, Вольтов столб, превосходной работы гигрометры. Хозяин хотел было сейчас же наэлектризовать голодных гостей и уже протянул руки, чтобы позвонить Янку, служившему при машинах, но президент как-то отговорился от подобного угощения.
— Электризация очень полезна для здоровья! — наивно сказал хозяин. — Это испытал я на самом себе. Когда я измучен или печален, или страдаю головной болью, то сажусь к машине и приказываю наэлектризовать себя: в одно мгновение у меня являются силы, возвращается веселье и как будто рукой снимают болезнь.
Китайский сургуч и японский фарфор, стоявшие в углу, заняли немного времени, зато гости вынуждены были хоть сквозь зубы выразить удивление при взгляде на бронзовую индийскую статуэтку, называемую "Вира Бгадра-Магадеви". Хозяин считал ее самой важной и драгоценной в Ситкове древностью, приписывая ей три тысячи триста с чем-то лет. Эта статуэтка имела четыре руки, корону, необыкновенное вооружение, а у пояса нечто вроде четок из человеческих черепов, хозяин воспользовался случаем, чтобы рассказать гостям почти всю индийскую мифологию, и тут кончился обзор, потому что слуга доложил, что графиня уже в гостиной и ждет гостей к чаю.
Но это было только начало!
Гости нашли хозяйку, сидевшей на диване. Президент подошел к ней со сладкой улыбкой прежнего обожателя, а она, покраснев, издали подала ему свою ручку и встретила его очень радушно. Графиня была не слишком молода, худое лицо ее хранило, впрочем, следы прежней красоты, глаза ее были прищурены и окружены густой сетью морщин, впрочем, вообще она не поражала ничем особенным и была похожа на всех женщин. Рядом с ней сидела дочь, блондинка, похожая на куклу, с миной избалованных детей, которых необходимо кормить беспрестанными похвалами и угождением. Мать и дочь одеты были чересчур нарядно.
Дядя представил Юлиана дамам, но несмотря на все его наставления, печальный и расстроенный Карлинский не мог выразить на лице своем ни веселости, ни даже живости. Зени оглянула молодого человека с головы до ног, может быть даже, несмелость Юлиана ей понравилась. Разговор пошел было обыкновенным порядком, но здесь трудно было вести его без помощи окружающего старья. Хозяин, хозяйка и уже привыкшая к этому Зени вскоре обратили разговор на музыку, библиотеку, музеум и древности. Мать и дочь прекрасно знали все эти вещи наизусть, как и сам хозяин. Чай на короткое время остановил обзоры и описания, но, пока пили его, уже составлена была программа, как провести остаток дня: прежде всего предположен был квартет,
— Поверьте, у нас нашлось бы чем развлечь и занять вас хоть на целую неделю, — произнес Гиреевич, потирая руки.
Юлиан почувствовал нетерпение и досаду, а президент вежливо улыбнулся.
Слуги проворно убрали чай, потому что во время музыки должна была царствовать глубокая тишина, даже на тех, кто кашлял во время игры, смотрели здесь с неудовольствием. Лишь только вынесли последний поднос, вдруг явился пан Обергилль, немец — с лицом длиною в три четверти локтя и волосами, зачесанными на затылок, в галстуке `a la colin со скрипкой под мышкою. Гиреевич представил его обществу, как воспитанника пражской консерватории и творца знаменитой кантаты в честь Моцарта, публично игранной в Вене, в… котором именно году, не помню.
Пан Обергилль раскланялся скромно и с сознанием своего достоинства. За ним вошли: принадлежащий к квартету violino secundo некто Брандысевич, с носом чрезвычайно красным, в обыкновенное время домашний бухгалтер, а при гостях музыкант, в темно-синем фраке, альт-скрипач, старик Мейер, бывший член костельной музыки у Отцов Доминиканцев в Луцке, немножко хромой и чрезвычайно глухой, но со строгой точностью игравший свою партию, не обращая внимания на других, наконец, виолончелист Ян Сумак, длинный, неуклюжий и полусогнутый мужчина: он прислуживал во время стола, никогда не играл соло, но, по мнению Гиреевича, имел хорошее ухо и сильные руки, последнее достоинство артиста было очевидно для всех, потому что в нем больше всего бросались в глаза огромные, с растопыренными пальцами, руки. Немедленно поставили столики, раздали ноты, пан Обергилль три раза ударил смычком, и началась музыка… Хозяин счел долгом своей выразительной мимикой объяснить смысл этой музыки гостям. В некоторых местах он прижимал обе руки к сердцу, то вдруг одну из них поднимал к небу, мигал глазами, улыбался, стоял на одной ноге, мотал головой, и хоть сам не играл в квартете, однако своей мимикой принимал в нем самое деятельное участие. Музыка шла живо, так как на безделицы здесь никто не обращал внимания. Глухой Мейер пропустил два такта и несколько опередил товарищей, но виолончель братски постаралась скрыть его ошибку… Смелее и размашистее всех играл Обергилль, сам хозяин переворачивал ему ноты и подавал знаки сочувствия… Наконец шумным tutti музыка кончилась, глухой Мейер выехал двумя тактами дальше окончательного аккорда — громкие рукоплескания были наградой скромных виртуозов… Tutti bravi!
Гиреевич истощался на похвалы артистам, но говорил тихо, чтобы не внушить им излишней гордости. Когда же артисты вышли, он особенно распространялся в похвалах виолончелисту.
— Я должен прятать этого человека… это в полном смысле клад! У меня давным-давно отняли бы его, заплатили бы какие угодно деньги… К счастью, он сам не понимает своего таланта и чрезвычайно скромен…
При этих словах Гиреевич уже вынимал Страдивариуса из футляра и сперва показал его гостям своим.
— На вид самая обыкновенная скрипка, — прибавил он, — но какой звук! Что за приятность, что за сила! Я купил ее в Италии… Представьте, сам Паганини хотел приобрести ее, но я перекупил у него и завладел этим сокровищем. Смело могу сказать, что подобного инструмента нет в Европе, следовательно, и в мире…
Он повел смычком и бросил торжествующий взгляд на всех присутствующих.
— А что? Пусть же кто-нибудь покажет мне подобную скрипку!
Зени села за фортепиано, а Гиреевич, с неподражаемой грацией став перед пюпитром, с чувством и вдохновением начал играть.
Не стану описывать, как он играл, потому что музыку подобного рода оценить невозможно. Скажу только, что он сильно старался и ломался, а где не мог исполнить верно, то умел прекрасно покрыть вариациями собственного изобретения. После каждого соло он взглядывал на слушателей, как бы вызывая рукоплескания.