Грешные ангелы
Шрифт:
Я спрашивал себя с недоумением: ну, били его, чтобы не уклонялся от истины, чтобы не врал, так почему же он все равно уклоняется, чтобы не сказать брешет?
Это занимало меня долго и постоянно — поведение людей.
Не надо было очень уж стараться, чтобы понять: не только в нашей семье живут не по полной правде — говорят одно, а делают совсем другое очень многие. Не понимают, что хорошо, а что плохо? Еще как понимают! Иначе бы не притворялись и так тщательно не скрывали свою жизнь от посторонних глаз.
Мне случалось довольно
— Мне надоело расплачиваться за долги, которые я не делаю, — объявлял папа. И готов был продолжать.
Но развить эту тему чаще всего папе не удавалось: его супруга переходила в решительную контратаку. По ее словам получалось, что Бесюгин-папа редкостный жмот — вворачивает двадцатисвечовые лампочки там, где у нормальных людей горят стосвечовые… он собирает обмылки… готов вылизывать сковородки… Жить с таким человеком невозможно, ребенок тут — не оправдание. Мама обзывала себя трусливой дрянью, раз не решается прекратить свое оскорбительное существование при Бесюгине-папе.
— Пожалуйста! Скатертью дорога! — злым, крикливым голосом отвечал супруг. — Неужели я буду против? Тебе давно пора… именно там твое настоящее место…
Подобные, а то и похлеще сцены между Сашкиными родителями происходили раза три в неделю, если не чаще, и самого Сашку нисколько не волновали. Привык, наверное.
— Не бери в голову, — говорил он мне, когда я как-то пытался выразить свое недоумение. — Психи они, понимаешь?
Но вот однажды в самый разгар очередного словоизвержения в квартиру Бесюгиных забежала, залетела, впорхнула, заскочила — выберите сами глагольчик, который вам нравится, — соседка по лестничной площадке Евдокия Владимировна. Ей срочно надо было разжиться десяткой.
И на моих глазах совершилось форменное чудо. Папа моментально потух. Побелевшее от возмущения лицо мамы приобрело естественный, здоровый оттенок. Бесюгины вкупе сделались самой любезностью, самой предупредительностью.
— Что за вопрос, — сладенько заблеял папа, — нет проблемы! Для вас с удовольствием… Может, нужно больше? Деньги найдутся, не стесняйтесь.
— Если соседи не будут словно родные, — подключилась мама, — как тогда жить? Кто же выручит, кто поможет?..
Нет, пока я был мальчишкой, не любил взрослых. И больше всего за постоянное притворство. И не доверял им.
А вырос, встал на собственные ноги, и произошло что-то странное: гляжу на детишек, вижу бесхитростные, любопытные рожицы и непременно ощущаю горькую тревогу… Это сверх и кроме всех прочих чувств.
При чем тут моя нелюбовь к взрослым? Сейчас
Вовик теряет терпение. Это я тоже вижу. Ярится, что-то выкрикивает и… пинает малого, добродушного, лохматого пса тяжелым туристским ботинком. Сукин он сын, Вовка. Джек не может тебя так… в рыло ногой, вот ты и куражишься, торжествуешь.
А вырастет Вовка, вырастет куда быстрее, чем ждут его родители, кто тогда окажется под его властью? Чего ждать от человека, пинающего ногами щенка?
Над переправой я потерял на зенитках сразу двух летчиков из звена — обоих ведомых. Мы с Остапенко еле-еле доползли домой: плоскости — в клочьях, хвостовое оперение светится дырками, будто оно из кружева.
Докладываю начальнику штаба: днем на переправу не пробиться. Немцы подтянули столько артиллерии, что такого заградительного огня я лично за всю войну еще не встречал…
В этот момент в землянку командного пункта вошел командир корпуса. У него было обрюзгшее лицо, чаше всего я наблюдал такие лица у летчиков, неудачно проведших ночь за преферансом… Генерал заставил меня повторить доклад и с места в карьер понес:
— Панику сеять?! Не позволю! Война есть война, без потерь не бывает! Тут не коленками чечетку выколачивать надо, а головой работать… думать надо… соображать! Паникеры и трусы в корпусе мне не нужны!
Мне сделалось обидно. Знал я твердо: Абаза — не паникер и не трус, поэтому отважился и перебил командира корпуса:
— Вы можете послать меня на переправу снова, но оскорблять не имеете ни оснований, ни, между прочим, права!
Услыхав мои слова, он будто споткнулся и вроде даже успокоился:
— А что-нибудь дельное можешь предложить?
— Если рассчитывать на уничтожение переправы с воздуха, — сказал я, — сподручнее всего это сделать ночникам, ближним бомбардировщикам…
Договорить генерал не позволил, он снова закричал:
— По-твоему, пусть девки корячатся? Пусть их зенитки чешут? Хорош гусь! Хрен тебе такое удовольствие будет!! Сам полетишь! Понял? Сейчас полетишь!! У меня ведомым пойдешь!!! Через полтора часа переправа должна быть снесена, я командующему обещал, он ждет.
Спустя час двадцать минут меня подбили на подлете к реке. С трудом перетянул линию фронта и завалился невдалеке от нашей артиллерийской батареи. Оттуда попал прямиком в госпиталь. В свой полк вернулся через полтора месяца. Но еще раньше узнал: переправа в обещанное командиром корпуса время разбита не была. Командир корпуса с задания не вернулся.