И пришёл многоликий...
Шрифт:
Князь склонил голову. Оба помещения снова заполнила напряженная тишина. Затем князь поднял глаза и, смерив брата тяжелым взглядом, произнес:
– Если ты уверен в том, что он СМОЖЕТ это сделать, что же тебя гнетет?
Император сжал челюсти так, что побелели губы, и тихо произнес:
– Я не уверен в том, что он ЗАХОЧЕТ это сделать.
8
Карим приподнялся на локте и, обмакнув тряпку в миску с водой, в которой плавал колотый лед, слегка отжал ее и вновь осторожно положил на лицо. О аллах, как он мог это позволить?! Бывший чахванжи вырос в пригороде Дарм-аль-Укрума, одного из самых бедных поселений Черного нагорья. А Черное нагорье Ас-Сурама издавна славилось во всем султанате как рассадник самых отчаянных солдат и бандитов. Его детство было обычный для детей окраин. Из всех новорожденных до года доживала только треть, поэтому в первый год дети даже не имели имен. И только через год и один день счастливый отец, чей ребенок оказался настолько крепок,
Но первый год жизни был всего лишь первым тяжелым испытанием. Затем детей ждала улица. С трех лет дети начинали выпрашивать милостыню, которая, впрочем, была крайне скудна. В Дарм-аль-Укруме было не очень много людей, которые имели возможность подавать, поэтому с пяти лет на смену нищенству приходило воровство, а после семи ребенок считался уже достаточно взрослым для грабежа и разбоя. К жестокости так же привыкали с младых ногтей. Нельзя было представить себе, чтобы уже в три года ребенок появился на улице без острого обломка кости в кармане, к десяти большинство обзаводилось дешевыми ножами из обсидана, а некоторые уже имели железные. Подобный образ жизни, естественно, приводил к тому, что из десяти доживших до года детей только семеро переваливали рубеж пятнадцати лет.
По меркам Дарм-аль-Укрума Карим считался тихим и послушным мальчиком. Поскольку в тот момент, когда, всего на десяток шагов опередив преследующую его толпу сахмелов, известных своей свирепостью проводников и погонщиков из Песчаного моря, влетел в дверь вербовочного пункта, он имел лишь два неправильно сросшихся после перелома ребра, а на его левой ноге не хватало трех пальцев. Что по сравнению с некоторыми сверстниками, с ног до головы покрытыми шрамами, выглядело не очень-то впечатляюще. Но вербовщик оказался тертым калачом. Он знал, что из таких вот типов получаются самые лучшие солдаты, поскольку выжить в Дарм-аль-Укруме само по себе было нелегкой задачей. А отсутствие шрамов указывало на то, что парню удалось сделать это еще и с наименьшими потерями.
Вербовщик как раз дремал за столом, переваривая вкусный обед, который он вполне мог себе позволить на щедрую зарплату, когда дверь вербовочного пункта с грохотом распахнулась и на пороге возник тяжело дышащий юноша с окровавленным обсидановым лезвием в руке и полоумными глазами. Вербовщик резво скинул ноги со стола, отработанным движением выудил из пачки бланк стандартного контракта, сунул его в приемное устройство принтера и рявкнул:
– Имя?!
Карим выпалил свое имя. Принтер, настроенный на голосовое управление, пулеметной дробью выстрелил буквы на бумагу и выплюнул бланк. Вербовщик поймал парня за левую руку. В правой у того был нож, и вербовщик совершенно справедливо предположил, что любая попытка избавить руку парня от этого обязательного в здешних краях предмета может закончиться плачевно. Двумя быстрыми движениями он украсил контракт отпечатком папиллярных линий левой ладони кандидата в славные аскеры султана. В этот момент дверь вербовочного пункта слетела с петель – и в помещение ввалилась толпа разъяренных сахмелов.
Уже гораздо позже, вспоминая этот момент и анализируя действия вербовщика. Карим понял, что все, что делал вербовщик, было отнюдь не блестящей импровизацией, а отработанной схемой. Похоже, все премиальные, полагавшиеся ему за каждого вновь завербованного, этот старый вояка зарабатывал именно таким образом. В отличие от бандитских шаек, которые никогда не испытывали недостатка в кандидатах, вербовочные пункты армии султана почему-то не пользовались среди здешнего населения особой популярностью. Несмотря на вполне убедительные доказательства перспективности данного жизненного пути в виде солидно обеспеченного, по местным меркам, персонала из числа выслуживших установленные армией сроки контракта. Возможно, такое непонятное упрямство было вызвано тем, что среди них не было ни одного местного.
Но в тот момент вербовщик выглядел очень впечатляюще. Он одним рывком перебросил Карима себе за спину, а затем выхватил широкополосный скорчер и, выставив вперед обе руки, в одной из которых угрожающе блестел раструб, а в другой трепетал листок контракта с криво отпечатавшейся Каримовой пятерней, заорал:
– Стоять! Назад! Парень подписал контракт!
Сахмелам всегда было глубоко наплевать на контракт, на самого султана и по большому счету даже на скорчер в руках этого типа, но… За время существования в Дарм-аль-Укруме вербовочного пункта он подвергался разгрому шесть раз. И эта история всегда заканчивалась одинаково. Спустя пару месяцев в поселении появлялась пара армейских атмосферных транспортников
Потом была учебка, в которой чахванжи творили с новобранцами такие вещи, которые были очень далеки от обучения и скорее напоминали дрессировку. Впрочем, и новобранцы, по большей части прибывшие с самых отсталых и нищих миров султаната, больше напоминали не людей, а тупых и злобных зверьков, скорее способных искусать, чем чему-то научиться. Так что Карим вполне справедливо считал себя человеком, готовым к любым неожиданностям и способным выдержать очень многое. Но ТАК его не били никогда. Вообще, все, что произошло там, на склоне, Карим помнил довольно смутно. Эта бесстыжая тварь сразу же ударила его в ухо с такой силой, что в те несколько мгновений, пока она еще окончательно не вышибла из него дух, его участие в схватке ограничивалось тем, что он глупо хлопал глазами и пытался выдавить через стиснутое чем-то горло некую глубокомысленную фразу типа: «Хи-и-ип!» Но совершенно очевидно, что его немалая мудрость и добрый покладистый характер, который он изо всех сил старался продемонстрировать, не произвели на эту стерву никакого впечатления. Карим получил еще один удар в лоб, после которого его глаза занырнули куда-то под надбровные дуги, и, что там эта стерва делала с его бесчувственным телом, он абсолютно не помнил. Но, судя по тому, что он обнаружил, когда очнулся и посмотрел на себя в зеркало, она вволю отвела душу. И сейчас он лежал на жестком лежаке и прикладывал холодное полотенце к своим многочисленным синякам и ссадинам. Кроме того, Карим так и не смог вспомнить, как он очутился на корабле. Первое, что он увидел, разлепив склеившиеся от крови веки, было лицо его приятеля-кока, озабоченно склонившееся над ним. Духанщик несколько мгновений тупо разглядывал его, а затем прорезавшийся слух донес встревоженный вопрос:
– Ты наткнулся на кого-то из НИХ? Карим некоторое время вспоминал, кого же тот имеет в виду, а затем, кряхтя и подвывая от боли во всем теле, тяжело приподнялся и встал, опираясь на руку приятеля. Вокруг толпились доны с оружием, трое из них были в боевой броне, но с откинутыми забралами. Карим обвел всех мутным взглядом, а затем тяжело вздохнул и буркнул:
– Нет, ИХ там не было и в помине, – после чего осторожно пошевелил руками и ногами и, убедившись, что ни одна кость вроде не сломана, шатаясь двинулся вверх по пандусу.
Приятель-кок навестил его после обеда. От него Карим узнал, что его обнаружил дежурный. Он валялся у самого пандуса, избитый, в разодранном халате. Кто и как спустил его с крутого склона, так и осталось для Карима загадкой. Сам он не смог бы слезть в любом случае. Версия о том, что его спустила ОНА, даже не выдерживала критики. Во-первых, спуск с таким тяжелым и неудобным грузом, каким являлось его бесчувственное тело, по крутому склону требовал абсолютного чувства равновесия и просто виртуозной альпинистской техники, а во-вторых, на кой черт ей это было надо?
Судя по ощущениям в собственном теле, он привел ее в такое бешенство, что она едва удержалась от того, чтобы его не убить. Впрочем, к удивлению Карима, несмотря на то что на нем не было живого места, у него не было сломано ни одной кости и не выбито ни одного зуба. Да и его мужское достоинство, хотя пах и жгло огнем, судя по ощущениям, должно было остаться вполне работоспособным. И это тоже озадачивало. Но самым мучительным было то, что, стоило ему закрыть глаза, перед его мысленным взором вставали соблазнительные изгибы совершенного тела. Пожалуй, по его меркам она была несколько худа, да и плечевой пояс скорее подошел бы какому-нибудь мужчине, но зато какая великолепная грудь, а крепкие ягодицы, а живот… О аллах, этот сладкий, упругий живот, созданный, чтобы принимать мужское семя и вынашивать новую плоть! Есть ли в женщине что-то более сладострастное, чем живот?! Недаром умелые танцовщицы исполняют танец, названный по этой самой сексуальной части женского тела. Но, клянусь самым поганым отродьем иблиса, теперь невозможно показаться ей на глаза!