Капкан для маньяка
Шрифт:
– Вот, привез цыпу, – радостно осклабившись, сообщил громила, – теперь пусть ее мужик деньги нам тащит.
– Веди ее в комнату, Степушка, – тетка в перманенте широко распахнула дверь, – а ты, шут гороховый, чего на эту куклу уставился, – я те зенки-то повыцарапаю! Будешь с белой палочкой милостыню просить!
Беззубый мерзко хихикнул и шлепнул тетку пониже спины. Ольгу передернуло от отвращения. Вся компания прошла в грязную тесную комнатушку, тускло освещенную лампочкой без абажура. Плечистый Степушка подтолкнул Ольгу к продавленному дивану, повелительно
Ольга села на диван, уныло отозвавшийся всеми пружинами. Господи, какая грязь! Что могло быть общего у Игоря с этими людьми? Иметь дело с такой мразью, это же каким человеком надо быть? Ольга вдруг сообразила, что она совершенно не знает: а каким человеком, собственно, был Игорь? Трахался он здорово, цинично подумала она.
– Давай, цыпа, кончай ночевать, звони своему муженьку, пускай капусту собирает!
Ольга растерянно оглядела комнату:
– Так здесь же у вас и телефона нет!
– Обижаешь, цыпа! – Степушка гордо протягивал ей маленький эриксоновский мобильник. – Сегодня только у пьяного фраера вытащил. Не боись, он еще не протрезвел, трубку не отключил.
Ольга торопливо набрала домашний телефон. Длинные гудки… Ну конечно, куда же она звонит, Никиты ведь нет, он в Москве, а Аскольд с Леной куда-то пропали. Как она обрадовалась бы сейчас ранее ненавистному, убийственно-спокойному голосу Аскольда! Он мгновенно решил бы все проблемы, не дожидаясь возвращения Никиты, – достал бы деньги, сумма-то смешная, приехал за ней, и эта грязная шантрапа не посмела бы ничего выкинуть, – ведь Аскольд такой сильный и надежный… Что делать? Прежняя жизнь, которая раздражала ее скукой, мелочным надзором, казалась ей теперь такой прекрасной. Что делать? Как выбраться из этой омерзительной грязной дыры?
Мучительно порывшись в памяти, Ольга вспомнила телефон московской гостиницы, в которой останавливался Никита. Она набрала номер, но трубку никто не снимал. Она ждала, ждала. Где же Никита? Где он может быть в такой поздний час? Небось у какой-нибудь московской шлюхи, моралист чертов! За ней следит, шагу не дает ступить, а сам… шляется где-то посреди ночи, когда жене в кои-то веки нужна его помощь.
Она снова набрала номер и снова бесконечно слушала длинные гудки. Степушка насмешливо наблюдал за ее действиями.
– Что, муженек-то у шмары? Не больно-то он о тебе заботится! Жена пропала, а ему хоть бы что! Ну, цыпа, не боись, ты у нас скучать не будешь!
Жуткая перманентная баба, которая пугала Ольгу больше всех, что-то пробурчала под нос, зло и неразборчиво.
Ольга разозлилась и набрала номер гостиничной телефонной службы.
– Я никак не могу дозвониться до номера Шувалова.
– У нас такой не проживает, – послышался лаконичный ответ.
– Послушайте, я знаю, что вы справок не даете, – взмолилась Ольга, – но скажите ему, что звонит жена, у меня огромные неприятности! Мне срочно нужно с ним связаться.
– Весьма сожалею, но Никита Сергеевич действительно у нас не останавливался уже несколько месяцев, – в голосе сотрудницы телефонной службы поубавилось металла, но звучал он достаточно
Все понятно, он поменял гостиницу из каких-то своих соображений, а ей, Ольге, даже не соизволил сообщить свой номер. Ольга в полном отчаянии, просто чтобы что-то делать, а не сидеть под мрачными взглядами уголовников, снова набрала номер своей квартиры. На этот раз Никита снял трубку.
Чтобы не сойти с ума от страха и ожидания, Лена вспоминала свою жизнь по приезде в Петербург. Как она и предполагала, сестра пригласила ее, чтобы она немного развлекла мать. Мать была не стара, довольно привлекательна, но страшно капризна. Она бесконечно придумывала себе какие-то мелкие необременительные недуги: то тяжесть в голове, то ломоту в левом колене, то онемение поясницы. Радуясь новому слушателю, она бесконечно рассказывала Лене «трудную повесть своей жизни». Это было ее собственное выражение, мать любила выражаться красиво. В повести этой в основном фигурировали разные мужчины, но все они оказывались в конце концов людьми недостойными. По иной версии, мать не могла пойти против чувств Оленьки, а по самым последним данным, мать, оказывается, всю жизнь любила только Лениного отца.
В общем, и без Ольгиных пояснений Лена поняла, что мать ужасная фантазерка. Однажды у матери было плохое настроение, и она начала цепляться к Лене. Лена отмалчивалась, тогда мать, интуитивно найдя больную точку, стала исподволь говорить гадости про отца. Такой номер с Леной пройти не мог. Руки у нее были развязаны, в конце концов, чем она была обязана этой женщине, кроме того, что та ее родила? И Лена раз и навсегда высказалась прямо. Каким бы он ни был, многие годы он был единственным близким Лене человеком, и оскорблять его она не позволит даже родной матери.
У матери от удивления началась икота. Она помолчала немного, прикидывая, с чего начать, и устроила жуткую истерику Ольге по телефону.
Сестра примчалась, когда Лена уже полностью собрала чемодан, кинулась к матери и ублажила ее целой сумкой деликатесов. Мать обожала все дорогостоящее, непростое, а Лена, наоборот, не считала это едой. Отец с детства приучал ее к хозяйству, требовал каждый день полноценного обеда. И она лет с десяти научилась готовить борщи и котлеты. Мать же, по ее словам, да Лена и сама видела, обеда в жизни не готовила, а питалась несколько раз в день одними деликатесами, так что непонятно было, обед это у нее, ужин или завтрак.
– Я ем так мало, – говорила мать, – что могу побаловать себя вкусненьким. Чем постоянно набивать желудок некалорийными продуктами, лучше изредка съесть кусочек мяса по-гречески или авокадо с креветками. И пенсии на все хватает.
Лена-то знала, что пенсии матери хватает только на безумно дорогой кофе из магазина на Невском и на теплые сдобные булочки из шведской булочной на углу, куда мать гоняла Лену каждое утро. Оплачивала квартиру, набивала холодильник и покупала многое нужное Ольга. Все это было естественно, и мать прекрасно об этом знала, поэтому Лену раздражали ее лицемерные речи.